«Мы шли на фрицев с рогатиной - как на медведя»

Знакомство

С дядей Васей я познакомился в Новокузнецком аэропорту. Он работал в службе грузоперевозок грузчиком. Нас же с товарищем по «комсомольской путёвке» на три месяца распределили туда за то, что мы на спор - кто больше - подтягивались на перекладине балкона пятого этажа женского общежития.

Сначала было обидно, что нас, белую кость авиации, дипломированных специалистов по локационным системам, за какую-то невинную шалость посылают разгружать самолёты. Но обида прошла в первый месяц - в системе произошёл какой-то сбой, и нам платили двойную зарплату. По закону молодых специалистов не могли уволить и должны были платить деньги от подразделения, куда они были трудоустроены, а начальник грузоперевозок на претензии нашего непосредственного начальства заявил, что его за невыплату денег своим сотрудникам элементарно посадят в тюрьму. Короче, эти три месяца мы получали зарплаты, сравнимые с зарплатами шахтёров.

Я попал в смену к дяде Васе. Товарищ - в другую. Дядя Вася был высоким жилистым дедом, и сначала я отнёсся к нему насторожено. У него были зековские татуировки на пальцах в виде перстней, а разговаривал он исключительно матом. Ну, может, оставляя в девственно чистом виде только союзы и междометия. Но дядя Вася так искренне мне обрадовался - в смене работали по двое, а он уже неделю все пассажирские самолёты разгружал один - что мы подружились уже после совместной разгрузки самолёта Ту-154. Бортов больше не предвиделось, и дружба завязывалась под бутылочку марочного армянского коньяка, которую дядя Вася волшебным образом извлёк из-за обшивки нашего «дома отдыха» - вагончика, переделанного из кунга с авиаоборудованием.

Конфеты

До конца смены оставалось пара часов, мы закусывали напиток горьким шоколадом, который тоже презентовал дядя Вася, и, развалившись на своих «шконках» - так дед называл полати по бокам кунга, лениво беседовали.

Разговор о «боевом прошлом» напарника возник неожиданно. Заметив, что я периодически останавливаю взгляд на его татуировках, дядя Вася сказал:

- Ты не бойся меня, я фронтовик, а это дело прошлое.

И вслед за этим прозвучала удивительная, неправдоподобная история, в которую я окончательно поверил только по прошествии пяти лет после публикации повести Мориса Симашко «Гу-га» о штрафных батальонах. Да и у Симашко не было того, о чём рассказывал мой напарник, а выдумать такое человеку с шестью классами было нереально.

- Нас с другом посадили, - рассказывал дед, - когда нам было лет по шестнадцать. Мы подломили деревенский магазинчик. У друга моего Лёшки мать была инвалидом, отец сидел, денег практически не было, и он до своих шестнадцати шоколадных конфет не пробовал. Я пошёл с ним за компанию. Думали - возьмём немножко конфет и аккуратненько смоемся. Риск, типа, минимальный - ни сигнализации тогда не было, ни серьёзных запоров. Замок даже не закрывался - продавщица, тётя Маня, давно потеряла от него ключи и накидывала его так, для проформы.

Возьми мы этих проклятых конфет немножко, может, комиссия по малолетним нас и пощадила бы. Но Лёшка, увидев всё «богатство» магазинчика, осатанел, и стал прямо там жрать засиженную мухами халву, пить бутылками лимонад, который тоже, может, только пару раз до этого в жизни пробовал. В конце концов перешли на шмурдяк - сладкую сливовую настойку, начали курить дорогие папиросы и, уже теряя чувство реальности, набрали по мешку той самой халвы, консервов, конфет и мармелада. А перед нелёгким путём до дома решили отдохнуть. Наутро, спящих и счастливых, нас и повязали.

Зона - фронт

- Нам впаяли по максималке - по шесть лет, - продолжил историю дядя Вася, - мы, в силу возраста, попали на малолетку. Через год-полтора нас перевели на взрослую зону. Лёха сразу примкнул к блатным - тут ему жилось лучше,

по крайней мере, сытнее, чем на свободе. Я хотел поскорее выйти, поэтому режим не нарушал. А в 42-м к нам на зону приехали военные. Рассматривали «кандидатуры» для штрафбатов - воевать на фронте. Условия предлагались более чем выгодные. Точно не помню, но за 10 лет отсидки нужно было поучаствовать в боевых действиях около полугода, мне, с моим «пятёриком» - всего два месяца. Затем якобы судимость снималась, и ты уже воевал в статусе свободного человека. Освободить могли и досрочно - в случае тяжёлого ранения или за какой-нибудь подвиг. Я и подавляющее число зеков моего отряда согласились - остались блатные и кому до звонка оставалось меньше трёх лет.

Везли в теплушках неизвестно куда. Из охраны был молоденький лейтенантик, вооружённый только дореволюционным наганом. Был август, тепло, нас выгрузили в чистом поле. Вечером подошли грузовики с форменной одеждой и обувью, кашей в банках. Никто, конечно, ни одежду, ни обувь нам по размеру не подбирал - ходили, обменивались. Форма была хоть и стираная, но в дырках от пуль и осколков. Кирзовые сапоги разбиты в хлам. Повезло тем, кому достались стоявшие «на вооружении» ещё в русской армии «говноступы» из толстенной телячьей кожи - их «убить» было невозможно. Оружия никакого не дали.

Я и мои товарищи попали в пехоту. Сначала нас ввели в регулярные войска, перемешав с несудимыми. Но уже через месяц командиры подразделений взбунтовались - они жаловались, что мы оказываем негативное воздействие на дисциплину. Значительно увеличились случаи неповиновения командирам и нарушения режима. Из нас сформировали отдельную роту. Оружия снова не дали.

Нас считали отвлекающим манёвром смертников

С месяц мы штопали одежду и бездельничали. Играли в карты, за неимением алкоголя пытались курить дикую коноплю, начались драки и даже случаи поножовщины, стала выстраиваться чисто уголовная иерархия - сильные сбивались в группы, слабых превращали в обслугу. Наш лейтенант, по-прежнему единственный вооружённый наганом, ничего не мог этому противопоставить. Но однажды к нам в лагерь прикатила машина с таким же лейтенантиком. Тот передал нашему какой-то бумажный пакет и отбыл обратно.

Командир построил нас на следующий день и сообщил: мол, вот он, этот шанс - наконец поучаствовать в военных действиях и стать свободными. Во время безделья «стаж» службы нам не засчитывался.

Из его слов выходило, что нам нужно было захватить фашистский обоз, пробравшись к нему через непроходимые болота. И только за это - свобода.

Нас по ночам везли куда-то пару недель на грузовиках. Затем недели три мы шли куда-то пешком. На лошадях тащили только полевую кухню и три телеги с провизией.

Остановились, как сказал лейтинантик, в километре от цели, в лесу. Он дал нам на отдых перед атакой четыре дня. К этому времени фрицы давно нас раскусили - над нашим лагерем постоянно кружила разведывательная «рама», а иногда, буквально задевая крыльями верхушки редкого болотного березняка, проносились штурмовики. Но не стреляли - видимо, определили, что оружия у нас нет, а болота на их картах были отмечены как гиблые.

За двое суток до наступления к нам на лошади приехал какой-то дед. Он был местный охотник, знающий здешние болота как свои пять пальцев. Лейтенантик приказал нам слушаться деда во всём. Тот заставил нас делать рогатины, как при охоте на медведя. Проще говоря, обычные допотопные копья длиной в два метра с обожжённым для крепости наконечником. Когда темнело, он нас выводил на болото и показывал еле заметные проходы сквозь камыши. Разбил нас на десять групп и по очереди водил каждую в направлении лагеря фрицев.

Подводил на расстояние метров в двести, когда мы слышали музыку и разговоры с их стороны. Дальше не вёл.

Поход

Пошли в безлунную ночь. Дед с нами не пошёл. До мест, куда он нас доводил на «учениях», дошли все. Там многие начали тонуть. Крики, маты. Фрицы подогнали мотоциклы к краю болота и под светом фар попытались открыть по нам огонь из автоматов и пулемётов, установленных на люльках. Но свет за высокие камыши не проникал, мы выползали с разных сторон, и некоторые успевали поднять фрицев на рогатину. Тут же хватали автоматы и палили уже из них. Правда, не у всех получалось менять рожки - мы держали огнестрельное оружие в руках первый раз в жизни.

Нам повезло - обоз сильно отстал от авангарда и его охранял десяток автоматчиков. Точнее, вооружённых автоматами водителей транспорта. Нас из 150 человек осталось тридцать семь. При этом основное число погибших - утонули ли или были застрелены - сгинули в болоте. Лейтенантик выжил, хоть шёл самый первый.

Два дня, несмотря на команды лейтенантика и забыв про всякую осторожность, мы отсыпались и объедались немецкой тушёнкой. Но уже на третий спохватились. Кое-как освоив работу с пулемётами и автоматами, мы вышли в тыл в немцам и навели такого шороху, что ряды фрицев были спутаны, и они побежали.

После этого были долгие разборки - о штрафных подразделениях и о их реабилитации мало кто тогда знал. Мы около месяца просидели под арестом, но затем нас раскидали по регулярным частям, а лично я дошёл до Берлина.

После победы - с медалями и орденом - дядя Вася вернулся в родную деревню героем. Но на этом история не закончилась. Через месяц его опять упекли в зону, якобы за ту давнюю неотсидку. Правда, на этот раз всё закончилось сравнительно быстро, через полгода пришли необходимые документы, ему вернули медали, орден и сняли судимость. Единственно, сильно обидевшись, он пошёл на поводу зоновских блатных и набил себе на пальцах те самые татуировки.