Проверено на себе
Звёзды
Психология
Еда
Счет
Любовь
Здоровье
Тесты
Красота

«Фашисты регулярно бомбили город на Неве»

Был летний воскресный день. Школьница Аля играла с подружками во дворе. Мужчины с азартом резались в домино, соседки беседовали друг с другом, изредка покрикивая на расшалившихся малышей. Как гром среди ясного неба прозвучало объявление о начале войны. — Я не сразу поняла, почему повисла такая тягостная тишина, — признается Алевтина Евгеньевна Кирпичникова. — Ведь была же финская война. И ничего. Но оказалось, что это совсем другая война… Ей, уроженке Ярославской области, в полной мере довелось испытать тяготы первой блокадной зимы. Ленинградкой она стала в пятилетнем возрасте, когда вместе с родителями переехала в город на Неве. Мама устроилась работать токарем на завод, папа трудился на фабрике. Вскоре семья получила комнату в коммунальной квартире на Выборгской стороне, считавшейся в те годы окраиной. Но рядом находилась остановка трамвая, поэтому в любое время можно было съездить в центр Ленинграда, полюбоваться его достопримечательностями. Алевтина с удовольствием гуляла с мамой по Ботаническому саду, ходила в цирк, каталась на колесе обозрения, с которого открывался изумительный вид на город. Как и все дети, она обожала мороженое, лакомилась шоколадными конфетами, благо их можно было купить на уличных лотках поштучно. Жизнь была яркой, увлекательной, с интересными книгами и песнями, пока в нашу страну не вторгся враг. Фашисты регулярно бомбили город. По ночам женщины и подростки дежурили на крышах домов и гасили фугаски, чтобы избежать пожаров. Однажды 12-летняя Аля, заночевавшая у знакомых в центре города, вместе с их дочерьми и другими членами штаба дружинников тоже ловила зажигательные бомбы и гасила их в ведре с водой. — Уже в первые дни войны все начали затемнять окна, — вспоминает Алевтина Евгеньевна. — Опустишь шторы — чем-то пропитанную бумагу темного цвета, и обязательно идешь на улицу, смотришь, не проходит ли где свет. А потом электричество отключили. Но нас спасало печное отопление. Соседи углем топили, а мы дровами, которыми всегда запасались заранее. Поэтому зимой-то холода такого не видели, как в центральной части. Там же отопление было, а потом буржуйки стали ставить. Дров у них не было, в ход шли столы, стулья. Но самым страшным испытанием был голод. Моя собеседница с болью говорит об уничтожении Бадаевских продовольственных складов, где хранились продуктовые запасы Ленинграда: — Немец в первую очередь бомбил эти склады. Они на несколько километров протянулись. Куда ни сбрось бомбу, обязательно в цель попадешь. Мука-то сразу сгорела, а сахар топился, и текла патока перегоревшая… А потом совсем перестали давать продукты, только хлеб — по 250 граммов иждивенцам и по 500 — рабочим. Когда немец сковал кольцо вокруг Ленинграда, нам стали выдавать по 125 граммов, а рабочим — по 250. Это половина ломтика. И даже не хлеб, а жмых, ость торчала. Кусочек несешь до дома, не ешь, бережешь, потом по крошке тянешь весь день. Немного выручал парк, раскинувшийся неподалеку. Из-под снега извлекали листья дубов и лип, варили из них кашицу, которая помогала не умереть с голоду. — Иногда получалось купить клей на базаре или выменять его на что-нибудь. Растопишь в баночке, а потом он застынет и становится, как студень. Этот клей ели. А уж в декабре-то месяце кроме листьев и кусочка хлеба ничего не было. И тут началась смертность. Это были самые трудные времена. У нас в квартире еще жили три семьи, а в соседней уже две семьи умерли. Они так и лежали там. Человек по улице идет и упадет. И никто к нему не подходит, потому что если наклонишься, сам тут же будешь. Сил никаких не было. Ходили еле-еле. В декабре 1941 года умерла Алина мама — не проснулась утром. Девочка вместе с отцом положили ее на санки и отвезли к церкви. Там отпели и похоронили в небольшой могилке, за которую заплатили копателям маминой продуктовой карточкой. — А кто не мог привезти, так и оставляли. А в январе папа умер. В квартире над нами, на втором этаже, жил мальчишка, он немножко меня старше был — Козлов Коля; мы папу завернули в простыню, на саночки положили, увезли на Скобелевский проспект. В марте стали ходить грузовики — санитарные посты. Сначала на улице всех собрали, а потом по квартирам стали ходить, потому что уже тепло стало, могла начаться эпидемия. Алевтина Евгеньевна утирает слезы, ненадолго умолкает, а затем замечает вполголоса: — Родители работали до последнего, пока были силы, и умерли. А виновата в этом я. Перехватив мой недоуменный взгляд, бывшая блокадница продолжила свою мысль, которая, судя по всему, много лет не дает ей покоя: — А потому что они свои-то доли отдавали мне, а сами истощались. А меня бы не было, они бы, наверное, выжили… И вот я осталась одна. Так девочка прожила до марта 1942 года. Она плохо помнит, что делала, чем питалась. Лишь некоторые фрагменты той далекой поры оживают в памяти: как набирала снег для чая, как обменяла старинную швейную машинку «Зингер» на 200 граммов пшена у одной из соседок, промышлявшей торговлей. А в последнее время даже за листьями не ходила — сил не было. Но вскоре ее знакомая Мария Пчелкина узнала, что живущая в этом же доме молодая женщина родом из Пошехоньи собирается в эвакуацию. Мария Федоровна достала эвакуационную карточку для девочки и отправила ее вместе с соседкой в Ярославскую область. Алевтина Евгеньевна не помнит, как добирались до места сбора, но дорога по льду Ладожского озера навсегда врезалась в память: — Мы сели в грузовую машину и поехали по Дороге жизни, как ее сейчас называют. А тогда это просто была дорога. Конечно, было опасно: март, лед уже не везде прочный. Впереди нас машина, видно, попала в проталину и ушла под лед. Я позднее узнала, что нельзя было останавливаться остальным, потому что помощи ты не окажешь, а погибнут еще люди. На железнодорожной станции эвакуированных накормили обедом и посадили в товарный поезд. Ехали долго, часто останавливались, чтобы пропустить военные эшелоны. Но вот и Пошехонья, где жила соседка. Отдохнув с дороги у ее брата, Аля отправилась дальше с девчонкой немного старше себя, добиравшейся до города Рыбинска. Сначала шли пешком, потом ехали на машине. До своей станции Аля уже добиралась одна — поездом. Только первого апреля она сошла на перроне конечного пункта долгого и трудного пути. В руках чемоданчик с вещичками, на ногах валенки, которые вмиг промокли от весенней распутицы. Но девочка вприпрыжку побежала к родным. Те уже не чаяли увидеть свою внучку и племянницу. Были и слезы, и расспросы, и желание получше накормить. — Бабушка сразу чугунок картошки отварила, — улыбается Алевтина Евгеньевна. — Я ем, ем, уже живот тугой, болит, а мне еще есть охота. Потом легла на лавку у печки и уснула. На этом закончились самые тяжелые испытания. Конечно, и здесь были бомбежки — немцы рвались к Волге, но им давали достойный отпор. — Мы жили на берегу Волги, рядом с мостом, по которому шли военные эшелоны, и его с четырех сторон охраняли зенитки. Несколько раз уже при мне бомбили этот мост, но никак не могли попасть. Одна бомба упала в Волгу около нашей школы, так все стекла из окон вылетели. Их потом фанерой закрыли. Так что учились мы уже в холодной школе. В 1947 году Алевтина Евгеньевна окончила педагогический техникум и в числе 17 будущих учителей начальных классов уехала по распределению в Читинскую область. В итоге она оказалась в селе Акатуй Александрово-Заводского района, где проработала два года. Затем вышла замуж за своего коллегу, прошедшего всю войну, и переехала вместе с ним в село Верх-Аленуй. Спустя десять лет супруги обосновались в селе Бохто, а вскоре и высшее образование получили. Степан Васильевич работал директором школы, вел уроки труда, Алевтина Евгеньевна преподавала русский язык и литературу в старших классах. Старшая дочь Екатерина Степановна признается, что ее детство было счастливым. Несмотря на педсоветы, внеклассную работу, проверку тетрадей, родители всегда находили время на общение с детьми и друзьями, на чаепитие с самоваром, песни под гармошку, игру в лото. Они как-то легко управлялись по хозяйству и веселились от души. — Как же хорошо было! — мечтательно произносит дочь нашей героини. — Еще я очень любила, как бьют барабаны, знамя развевается, пионеры идут. Я за ними бегу и думаю: ничего, я тоже подрасту! Сейчас Алевтина Евгеньевна живет то в Чите со старшей дочерью, то в Бохто с младшей. Летом она выращивает в своем огороде кабачки, помидоры, ухаживает за курами и цыплятами. Иногда готовит: — Где лапшу состряпаю, где борщ сварю или плов приготовлю. Надо же что-то делать. На вопрос, не возникало ли желания вернуться в Ленинград, моя собеседница ответила просто: — Да я как-то не задумывалась никогда об этом. В гости к родным часто приезжала. И свою соседку Марию Федоровну отыскала в свой первый приезд после войны. Она жила уже в другом доме. 27 января отмечался День полного освобождения Ленинграда от фашистской блокады. О том, что пережили жители этого города, мы можем судить по книгам, дневникам, кинолентам и, конечно, по воспоминаниям очевидцев, среди которых — героиня нашего очерка. От души желаем вам, дорогая Алевтина Евгеньевна, и всем бывшим блокадникам, живущим в Забайкальском крае, здоровья, оптимизма, всего самого доброго и светлого! .