репортаж с предприятия

«Инженер, который говорил со мной первым, сказал, что историю завода он знает и знает её с детства — здесь работает его мать, она водила его сюда маленьким. Блогером он быть не хотел, ему нравится чертить и добиваться целей, которые ему ставит начальство. Но он всегда добавляет к этой цели надстройку — свою цель, то есть по собственному желанию из азарта повышает планку и, когда достигает её, испытывает счастье, чувствует себя на пике интеллектуальных возможностей».

По дороге из Москвы на завод читала заметки о его истории в старых журналах. Я ехала туда, чтобы проинтервьюировать с десяток рабочих, понять их мотивацию работать на заводе сейчас, когда молодые мечтают быть блогерами, а людей физического труда сразу записывают в неудачники. Мне даже вспомнилось, как однажды я побывала в доме тиктокеров. Вот так же брала углублённые интервью у блогеров и услышала, как пугает их руководство: «Будете плохо работать — пойдёте на завод!» Тиктокеров передёргивало от страха.

В дороге у меня было достаточно времени, и я читала о жизни завода в 1941-м. Тысячи рабочих ушли добровольцами на войну, тысячи остались у станков. В конце 1941-го линия фронта проходила чуть ли не по заводской территории, рабочим было нечего есть, их кормили клеем и бараньим жиром, которым смазывали станки. В цеха постоянно прилетали снаряды, но люди продолжали делать свою работу. После прилёта сразу же появлялась санбригада и уносила раненого или убитого. Только покосившись в ту сторону, люди продолжали работать. Зимой 1942-го их пальцы прилипали к ледяным механизмам, они шли на работу, шатаясь от голода, но производство не останавливалось: оно нужно было для Победы. И тогда мне в голову вкрался другой вопрос: а что, если бы ситуация 1941-го повторилась, были бы современные рабочие способны на такой же подвиг?

Разговаривать с рабочими непросто. Практически десятилетиями на таких предприятиях «говорящей головой» был только директор: он общался с прессой, а простых сотрудников не допускали до этого ответственного дела. Люди ужасно смущались и переживали, что сейчас скажут что-то не то и навредят. Но я начинала говорить о «Книге Памяти», хранящейся на заводе — в неё вписаны имена всех добровольцев и работников, погибших на рабочем месте. Это тысячи имён. И первым делом, зайдя на завод, я попросила отвести меня к этой книге и водила пальцем по строчкам: «Абальянов Алексей Иванович, клепальщик, 1913—25.06.1941», «Антоненко Степан Иванович, слесарь, 1914—03.11.1941», «Иванов Павел Алексеевич, шишельник, 1910—23.06.1941»...

Инженер, который говорил со мной первым, сказал, что историю завода он знает и знает её с детства — здесь работает его мать, она водила его сюда маленьким. Блогером он быть не хотел, ему нравится чертить и добиваться целей, которые ему ставит начальство.

Одним словом, живёт и развивается, и ему нравится чувствовать это развитие, особенно если это развитие происходит внутри развития страны. Но всё это эго, а что касается патриотизма, то ему лично далеко до тех, чьи фамилии занесены в «Книгу Памяти», он бы так не смог: «Но если вы спрашиваете, побегу ли я с завода, то нет. У меня тут мать, с детства это мой дом». Он добавил, что не хочет выглядеть как те, кто побежал в 2022-м. Он их не осуждает, но и не уважает.

Маляр, девушка 23 лет, просто расплакалась, когда я вкратце пересказала ей историю завода. «Вот это раньше были люди!» — восхищённо сказала она.

Туда пришла за подружкой: ей казалось, что круто работать вместе. Но постепенно она начала тосковать, и отец сказал ей: «Знаешь что? А переходи к нам на завод. Я тебя сам всему научу. Будет тяжело, но потом привыкнешь — и понравится».

В первые месяцы на заводе ей действительно было очень тяжело: маляр на судах вообще не женская работа. Со школы маляр мечтала быть блогером и даже купила камеру, чтобы снимать. Она мечтала начать вести свой блог, но так и не сумела понять, зачем выставлять свою жизнь на всеобщее обозрение. Что-то внутри как будто не давало переступить этот порог. А однажды она красила судно, начиналась весна, и она вот так повернулась к берегу и увидела цветочек в луче солнца. «Вот оно — счастье», — подумала она и тут же решила поделиться им со всеми, но что-то её удержало.

Я спросила её, побежит ли она с завода, если война. «Так у меня ж здесь папа, — ответила она. — Куда нам бежать? Будем, как все, ходить на работу».

А вот сварщик ручной сварки 5-го разряда, отец семерых детей, очень смутился, когда я спросила, согласился бы он сидеть дома с детьми и не работать, если б ему платили такие же деньги. «Может, и согласился бы», — сказал он. Но, с другой стороны, у него тут, на заводе, работает сын. Как сына оставить? И как не слушать сварку? «Сварка поёт, — сказал он, — и на разных деталях она поёт по-разному. Я люблю слушать мелодию сварки — она всегда звучит во мне. Не знаю, смогу ли без этого». Он добавил, что испытывает прилив счастья, когда корабль отчаливает, а он стоит на берегу и смотрит на эту мощь. «От чего счастливы? — спросила я. — Ведь этот корабль вам не принадлежит, вы даже его не увидите больше никогда. И не вы один трудились над ним». «А всё равно и моя лепта в нём есть, — ответил он. — А ну-ка, если бы в нём были плохие швы, далеко бы он уплыл?» «Значит, для вас важно оставить после себя след?» — уточнила я. «Да, — ответил он. — К нам приходят стажёры, и из десяти остаются трое. Но трое — это те, которые быстро понимают, что тут есть возможность оставить свой след».

Он добавил, что, конечно, следит за своими кораблями по новостям и интернету и очень переживает, когда те попадают в неприятность.

Фрезеровщик говорил, что его отец построил дом, сколотил сам мебель. Внуки до сих живут в этом доме. Дед оставил для внуков след. Но ведь и ему хочется оставить свой след: «Взять, к примеру, «Илью Муромца». Любимчик. Видели, какой он мощный корабль? Не видели? Ну и зря. А всё равно представьте: стоите вы на берегу, а он отчаливает: «Пошёл, «Илюша», пошёл». И такая мощь, такая красота. А вот придёт «Илюша» к чужим берегам, выйдут иностранцы и спросят: «Это кто создал такую мощь? А-а-а, русские… Да, русские могут». А ты ж русский, «Илюша» твой — такой же прямой, как ты. Все русские — прямые, вот так не ходим». Фрезеровщик показал зигзаг рукой. «И моя лепта в этой мощи есть», — пряча восхищённый взгляд, сказал он. Я спросила его, побежит ли он с завода, если война. Сварщик ответил: «Как наши предки, я, конечно, не смогу. Но и я не мальчик, чтобы бегать».

Трубопроводчик 28 лет мечтал стать блогером. Вернее, он мечтал о красной Ferrari. Он не хвастать этой машиной хотел — ему просто нравится её механика. Но теперь он понимает, что у него никогда не будет Ferrari, и мечтает о понятных вещах — о квартире, о детях. Со своей зарплатой он, понятное дело, на квартиру не накопит — придётся брать ипотеку. Наверное, если бы ему повезло с блогерством, он бы купил квартиру быстрее, но сейчас, поработав на заводе, он не верит, что блогерство подарило бы ему такие всплески счастья, какие есть здесь. «А в чём счастье?» — спросила я. — «А в том, что, когда твой корабль уходит по воде работать, ты стоишь, смотришь и понимаешь, что душу вложил в него». «А что такое вложить душу?» — спросила я. Трубопроводчик замялся. Конечно, вопрос очень сложный. «Ну слушайте, — наконец сказал он. — Когда я работаю на судне, я какие только позы не принимаю, в какие только щели не приходится залезать. Но я делаю на силе воли». «Вы хотите сказать, что бывает такой тяжёлый физически труд, который исполнить невозможно, если не подключить к делу силу воли, дух, душу, не сказать себе: «Я должен. Надо»?» — спросила я. «Да, Родине надо, — ответил он. — Без этого не осилить».

Только двум из собеседников я не сумела задать вопрос «Вы остались бы на заводе, случись война?». У сборщика корпусов только что единственный брат, младший, погиб на СВО, и он молчал, мрачно глядя в одну точку при любом упоминании СВО. Я подумала, что у тех, кто выходил в 1941-м и 1942-м сюда на работу, ел клей и прилипал пальцами к станкам, наверняка был такой же взгляд. А инженер спешил в роддом: у него родился ребёнок.

Точка зрения автора может не совпадать с позицией редакции.