Проверено на себе
Звёзды
Психология
Еда
Счет
Любовь
Здоровье
Тесты
Красота

Проклятье кремлевской принцессы: история Виктории Брежневой

Однажды у меня дома зазвонил телефон. Мужчина на другом конце провода сказал, что его зовут , что он звонит из Америки, ему нужна помощь, а обратиться ко мне ему посоветовал мой старый знакомый.

Проклятье кремлевской принцессы: история Виктории Брежневой
Фото: Карельские вестиКарельские вести

Я не знала, кто такой Олег Видов, но ответила, что если смогу помочь — непременно помогу.

Видео дня

Видов рассказал мне, что в Москве у него есть сын, с которым он долгие годы не поддерживал отношений. Сейчас отношения возобновились, и выяснилось, что брат его бывшей жены отобрал у сына квартиру.

Сына звали Слава Федотов, а его маму, бывшую жену Видова, . Красавица Наталья была лучшей подругой .

Историю о том, как родной дядя, скромный чиновник Олег Васильевич Шевяков, попытался завладеть квартирой своего племянника, я в свое время описала в очерке «Оборотень в хоромах» . Но после звонка Видова я, разумеется, понятия не имела о том, что речь идет о пятикомнатной квартире в доме на Котельнической набережной. Не знала я и о том, что задолго до фортеля с квартирой умершей Натальи Федотовой Олег Васильевич Шевяков приобрел квартиру на Кутузовском проспекте.

Мы встретились со Славой, я поехала в суд — это сюжет для роскошного детектива. Квартиру удалось спасти, Олег Видов много раз звонил мне, и мы часами разговаривали об этом суде, о прошлом — обо всем на свете. В том числе и о том, что случилось с Викторией Брежневой, дочкой Галины Леонидовны Брежневой, то есть внучкой всесильного генсека.

В конце концов из разговоров с Олегом Видовым и его сыном я и узнала о том, что любимая внучка Брежнева, Виктория, лишилась всего своего немалого имущества, в том числе нескольких квартир, и живет в Подмосковье. Адрес скрывает, имя мужчины, с которым живет, тоже скрывает и очень бедствует. Видов много раз грустно повторял, что не знает даже, живет Виктория в съемной квартире или, как он выразился, скитается по людям. Время от времени он присылает ей деньги и как может поддерживает ее. И однажды он попросил меня встретиться с ней. Теперь, по прошествии стольких лет, я понимаю: он думал, что раз мне удалось спасти квартиру сына, вдруг я смогу чем-нибудь помочь и Виктории Евгеньевне.

Надо сказать, что во время наших мытарств с судом Слава рассказал мне, что у него дома хранится архив Брежневых, который в свое время оказался у Виктории Евгеньевны. Она хотела его выбросить, но Славина мама, Наталья Федотова, забрала его себе. И вот теперь архив находится у него, и он хотел бы передать его в хорошие руки. Так в один прекрасный день семейные документы Брежневых оказались у меня.

Вначале, заглянув в коробки с фотографиями и полуистлевшие конверты, я решила написать об этом книгу, но очень быстро поняла, что на это уйдет сто лет и все равно не получится ничего стоящего. Я раз за разом перебирала уникальные фотографии, которые нигде не печатались, разглядывала трудовую книжку землемера Леонида Брежнева, но больше всего меня потрясли поздравительные письма и открытки. Это были такие же открытки, которые мы отправляли и получали от своих родственников к праздникам, с такими же картинками, тюльпанами и нарциссами, Дедами Морозами, снежинками и девочками на коньках. Только там было написано: дорогие дядя Леня и тетя Витя Если не ошибаюсь, жену Брежнева домашние называли Витей. Дорогие дядя и тетя, поздравляем вас с 1 мая, желаем счастья, очень скучаем Такая же была семья, только совсем другая.

И вот в один прекрасный день — мне кажется, это было летом — мы со Славой поехали в Павловский Посад. Он сказал, что Виктория Евгеньевна просила остановиться на повороте с трассы. Мы приехали, угнездились на свободном пятачке, и вскоре появилось такси, старенькие «Жигули».

Когда Виктория Евгеньевна вышла из машины, я обратила внимание на то, как на нее смотрел водитель — она оказалась очень похожа на Галину Леонидовну, и водитель никак не мог понять, что происходит.

Слава остался в своей машине, а мы поехали в город и остановились у какого-то придорожного трактира. Я объяснила официантке, что нам очень нужно уединиться для интервью, и какая-то добрая женщина отвела нас в бухгалтерию, где не было ни души. Я сказала Виктории Евгеньевне, что хочу ее угостить, и она попросила чаю и упаковку рулетиков с джемом, которые в то время продавались во всех хлебных лавках. Как я ни старалась уговорить ее съесть что-нибудь горячее, она твердо ответила: не трудитесь, я больше ничего есть не буду.

После первой чашки чая я поняла, что Виктория Евгеньевна не хочет отвечать ни на какие болезненные для нее вопросы. Я спросила про ее дочь Галю, и она очень резко сказала, что эта тема — табу, и больше имя дочери произносить не стоит. Спросила, что стало с четырьмя квартирами, которые у нее были в центре Москвы, в том числе с квартирой Леонида Ильича на Кутузовском проспекте, 26, — она ответила, что стала жертвой чужой хитрости и хватит об этом. Когда я все же убедила ее вернуться к истории с квартирой Леонида Ильича, она сказала, что продала ее другу семьи, которому так доверяла, что попросила его от ее имени оформить сделку. Он и оформил. Половину денег он передал ей в день заключения сделки, а остальные обещал вернуть, но так и не вернул. Все документы остались у него, и сделать с этим теперь уже ничего нельзя. Как мы теперь знаем, это был Олег Васильевич Шевяков, брат лучшей подруги Галины Брежневой.

И неожиданно я поняла, что Виктория Евгеньевна хочет поговорить о своей семье, о своем детстве, о своей жизни, как если бы это была обычная семья. Не была — но вот если бы была Виктория Евгеньевна показалась мне человеком очень замкнутым, трудным в общении. И вот этому запертому на замок человеку захотелось — даже не знаю, какое подобрать слово, — возможно, вернуться в рай. Позже я увидела ее на каких-то ток-шоу, где она отвечала на неприятные вопросы. Потом выяснилось, что она выступала там за деньги, которых ей так не хватало. Но это было потом. А в тот день она все же разрешила мне включить диктофон и записать наш разговор.

Когда я принесла это интервью в редакцию, решили, что публиковать его не стоит — очень пресное. С тех пор прошло 10 лет. Зимой ушла из жизни Виктория Евгеньевна, недавно умер ее двоюродный брат, который не разрешил похоронить ее прах в семейной могиле. Я взялась разбирать старые бумаги и вдруг нашла то старое интервью.

Я прочитала его другими глазами.

Вот оно.

* * *

— Виктория Евгеньевна, наверное, Леонид Ильич Брежнев дома не был генсеком

— Разумеется, нет. Все проблемы, все тяготы, неизбежные для жизни человека, который занимал такой пост, оставались снаружи. Я не помню, чтобы он пришел домой в плохом настроении. Всякое, конечно, случалось, это понятно, но он всегда улыбался. Никогда не кричал, не повышал голос. У бабушки был невероятно сложный и в общем тяжелый характер. Когда они ссорились, дедушка, как и положено мужчине, всегда первым прерывал молчание. Он был чрезвычайно доброжелателен. Этот талант с ним родился и с ним ушел.

— Интересно, кем бы он стал, если бы жизнь сложилась иначе?

— Думаю, из него получился бы талантливый артист, почему нет? В пору расцвета он был очень артистичен.

— А кино любил?

— Любил. Думаю, что больше, чем театр. Но это трудно сказать наверняка. Если бы у него была возможность часто ходить в театр, думаю, он бы как-то ближе к этому подошел. А кино можно было посмотреть дома.

— У него были любимые фильмы?

— Как у всех людей того поколения, это были фильмы о войне. Очень любил «Семнадцать мгновений весны». Я не помню, какое звание получил тогда Тихонов, а вот орденом наградили радистку Кэт. Тогда не принято было награждать людей, которые играли фашистов, но он, конечно, был восхищен игрой Броневого и Табакова. И, конечно, комедию хорошую он тоже любил

— А что больше: комедии или военные фильмы?

— Трудно сказать, скорей всего, под настроение. Но комедию любил безусловно, потому что он был человеком с юмором. Он его понимал и любил. Он и анекдоты про себя знал и всегда смеялся. А вот мелодрамы он, пожалуй, не смотрел. Потому что в основном кино было не столько удовольствием, сколько разрядкой, потому что у таких людей удовольствие — очень сложная штука.

— Но все же что в принципе могло доставить ему удовольствие? Водка? Карты? Охота?

— А так нельзя сказать, чтобы что-нибудь конкретное. В принципе, когда он бывал в хорошем настроении, а дома у него всегда было хорошее настроение, ему все доставляло удовольствие. Посидеть за обедом в выходной день, когда он не работал, что было крайне редко, — это тоже было удовольствие.

— Бабушка сама готовила?

— Нет, конечно, но повара готовили только по ее рецептам, потому что она была потрясающая хозяйка. Все рецепты есть у меня. Она учила поваров, а потом только наблюдала.

— Наверное, были фирменные блюда?

— Как сказать Ну, например, холодный борщ. У нее он готовился иногда с фасолью, иногда с осетриной. Потом все очень любили щи из кислой капусты с рулькой. Рыбу в самых разных видах Из мяса в основном у нас в ходу были банальные котлеты. Обычно их делали из говядины и свинины, но иногда добавлялась баранина или курица. До готовности их непременно доводили в духовке, почему они были такие невозможно пышные и сочные. Делали много вареников: с ягодами, конечно, с творожком, с картошкой и непременно со шкварками. Вареники с тушеной капустой, пельмени и колдуны

— А пироги пекли?

— Обязательно! Дрожжевые и печеные. Пирог, как правило, у нас был один, самый обыкновенный, с яблоками. Из тортов — «Наполеон», но какой! Как его готовить, знают теперь только наши ребята-повара. Все воздушное и крем неописуемый. Съезжались мамины подруги, но, к сожалению, бывало это далеко не каждый день. В основном к праздникам, к Пасхе, пасху делали дома, и куличики тоже. У бабушки со времен молодости сохранилась пасочница деревянненькая, ей было уже сто лет в обед, но делали именно в ней

— Интересно, а что у вас в семье было принято дарить друг другу к праздникам?

— Что касается бабушки, с ней, естественно, было проще, потому что ей можно было преподнести хороший букет или флакон духов.

— Виктория Петровна любила духи?

— Да, но в то время даже там, где покупали мы, французские духи были большой редкостью. Но тогда были в моде арабские духи, бабушка их очень любила. Она, конечно, не душилась каждый день, этого не могло быть, но если случался выход, то вот немножко

— А вам что дарили в детстве?

— Игрушки, сладости, могли платьице подарить — у нас не было завалов, чтобы приносили двадцать пакетов с подарками. Вообще-то я до очень приличного возраста ходила в бабушкиных вязаных платьях. Она же потрясающе вязала! И все мои подружки брали эти вещи поносить. Про шарфы и шапки я не говорю — вязаные платья, кофты, юбки Она вязала так, что, будь это сейчас, могла бы открыть салон. Это был ее бесспорный талант. Она пыталась научить и меня, но у меня не пошло.

— Виктория Евгеньевна, те самые давние воспоминания у вас ничем не омрачены? Или они все равно сложные?

— Нет, те — они, пожалуй, светлые. Чем они могли быть омрачены? Дедушка с бабушкой были мои папа и мама, к этому я привыкла с детства.

— А вы не задавали себе вопроса почему?

— Ну, так я же потом узнала.

— А что вы узнали?

— То, что и было. Нельзя сказать, что родители меня бросили, ничего подобного не было. Отец же был артист и все время ездил, а мама ездила с ним. Кроме того, были еще двое детей от другого брака папы, которых тоже нужно было тащить, — а меня-то куда, совсем маленькую? И бабушка с дедушкой меня просто не отдали, и все. Мама с папой прожили вместе десять лет, не так много.

— Говорят, Леонид Ильич хорошо относился к вашему отцу.

— Очень. Это был единственный зять, которого он любил по-настоящему. Они и по возрасту были достаточно близки. Дедушка очень переживал, когда они разошлись.

— Кто же был инициатором развода?

— Ну, мама, конечно. Молодая, красивая женщина. Она была невероятно яркая, знаете, невероятно, как пышный, яркий мак. Она в жизни была гораздо лучше, чем на самых хороших фотографиях.

— Мне доводилось встречаться с людьми, с которыми Галина Леонидовна работала. Я не услышала ни одного плохого слова. Думаю, у нее был талант дружить. И она не была предателем, ведь так?

— Конечно, нет. Она ведь была очень открытой, это ей досталось от Леонида Ильича. И друзей, и якобы друзей было без числа. Вот ее брат Юрий Леонидович — он был совсем другой.

— Позже у вас с мамой все же сложились теплые отношения?

— Да я бы не сказала. Просто не было возможности им сложиться. Она же не была банальной домохозяйкой, всегда была чем-то занята, вокруг нее всегда кипела жизнь. Тем более что я же не была брошенным ребенком.

— Виктория Евгеньевна, где вы учились?

— Я поступила на филфак , но это было не мое. Я прогуливала, прогуливала, потом меня вызвали и сказали, что нужно сдавать экзамены. И я просто отвалила, не создавая никому проблем. А потом поступила в ГИТИС, это уж я сама хотела. На театроведческий факультет. Я ведь очень люблю театр, кино, которое очень хорошо знаю, потому что у меня с детства была возможность видеть то, что было недоступно другим. Другое дело, что мне не пришлось работать по специальности; вы же понимаете, театральный критик — это хобби. Нет, я нигде не работала до 1982 года, а потом пошла в Госкомиздат и стала работать в дирекции выставок и ярмарок.

— Вы любите читать?

— Обожаю. Бабушка научила меня читать очень рано, она и сама это любила. Когда она стала очень плохо видеть, ей сделали специальную лампу на ножке, куда прикреплялась очень сильная лупа. Библиотеки у нас всегда были большие.

— А сейчас читаете?

— Хорошие книги — это самое любимое. Книга — это вообще нечто отдельное. У меня есть любимые классики. Как это ни покажется странным, я перечитываю «Войну и мир». К тому же ведь классики — это загадка природы: перечитываешь и каждый раз находишь то, чего раньше не замечал. Достоевского люблю, но не всё: «Идиота» люблю и не очень люблю «Братьев Карамазовых». У люблю всё и частенько перечитываю. У меня очень много книг. Они всегда при мне, всегда.

— Книжный человек, как правило, умеет облекать свои ощущения в слова. Вы можете сказать, что в людях больше всего любите и что не принимаете? И менялось ли это представление в течение жизни?

— Не знаю, как ответить. Вот черт его знает, что я люблю в людях. Вы знаете, скорей всего, это не ответ на ваш вопрос, но мне важно, чтобы человек меня не раздражал. Почему это происходит, непонятно. И я не считаю нужным себя принуждать. Если это есть — всё, общение невозможно. А друзей у меня никогда много не было.

— А в себе что вы любите, а что — ненавидите? Вы можете это сформулировать?

— Сложно. Вряд ли я в себе что-то так уж люблю. А вот что бы хотелось изменить — в совершенно ненужном месте и в ненужное время я бываю излишне нерешительной. Это доставило мне немало неприятностей.

— Тогда скажите, какой у вас характер?

— Я бы не назвала его таким уж замечательным, потому что я замкнутый человек. Нельзя сказать, что я неприветлива, но лучезарности во мне нет. И никогда не было.

— Что вы считаете причиной ваших многочисленных проблем? Или для вас это тоже неочевидно?

— Ну, конечно, каждый человек кузнец своего счастья и прочее. Но основная причина, Оля, это то, что не было возможности приспособиться к жизни. Я жила в закрытом пространстве. Закрытом по техническим причинам. Вот братья двоюродные оказались более приспособленными, потому что они изначально жили с родителями, в городе, в своих квартирах. Они с детства ездили на метро, они росли в живой жизни, понимаете? А я росла вне ее. И поэтому, когда подоспело нехорошее время — вот тут-то все и началось. Подготовка оказалась жалкой.

— Сколько вам было лет, когда это выяснилось?

— Ну, когда Сразу. И я старалась в меру сил. Искать виновных в моих бедах бессмысленно. Повалилось одно за другим, и надо было справляться. Делала как могла. Но все это несколько отстоит от того, что получилось с квартирами.

— А почему?

— Ну, это немножко отдельно. Это был голый обман, и все. Потому что меня всегда обманывали близкие люди, понимаете разницу?

— И то, что в конце концов случилось с вашей матерью, вы считаете, тоже произошло от неприспособленности к жизни?

— Оля, все это приобрело такую вселенскую известность потому, что речь шла о Брежневых. На самом деле таких историй тысячи. Для тех, кто не понимает, объясняю. Во-первых, человек она была абсолютно неуправляемый — такой характер. И во-вторых, она была пьяницей, и это всем известно. Но главное, она это знала сама. И у нее была любимая поговорка. Кто бы ее ни уговаривал взять себя в руки, она отвечала: я пила, пью и буду пить. И все. Но если бы это действительно было все От дедушки как могли все это скрывали. Лечиться мама ложилась в разные клиники. Но это был абсолютно дохлый номер. Спустя день-другой она в тапочках выходила на дорогу и останавливала машину, чтобы вернуться домой. И все начиналось сначала. И все это, естественно, валилось на мою голову. Дальше — больше. Она стала приводить домой людей с улицы. И настал момент, когда ее гости в доме на улице Алексея Толстого вышли через две двери, не открывая их. То есть разбили стекла. В полседьмого утра мне в очередной раз позвонили: срочно приходите. Я пришла. Старший по подъезду говорит: понятно, что за стекла вы заплатите. Но жильцы собираются написать письмо о ее выселении. Нужно Галину Леонидовну куда-то пристроить, дальше так продолжаться просто не может, потому что люди обязательно напишут. Это и был конец.

Мне говорили: вот если бы она жила с вами Но она ни с кем не хотела жить. И не думала, и не собиралась. Поэтому она и оказалась в психиатрической больнице. Никакое другое заведение, вы поймите, ее не принимало. Потому что отовсюду она уходила в чем была. А других заведений просто не было. Хорошо хоть бабушку удалось обиходить. Она очень долго была беспомощной

На прощание Виктория Евгеньевна сказала: если бы удалось достать где-нибудь тысяч тридцать, я бы купила маленький домик, а больше ничего и не нужно.

Я спросила: рублей?

И она впервые за все время нашего разговора улыбнулась и ответила: ну что вы, долларов, конечно

* * *

Большую часть жизни я прожила в хрущевской пятиэтажке на Можайском шоссе, рядом со Славянским бульваром. Площадь нашей квартиры была 23,4 метра. Две маленьких комнаты, в которых потолок лежал на голове, 5-метровая кухня, в которой 1 метр занимала газовая колонка, так что ели мы, семья из четырех человек, всегда в две или три смены. И крошечный коридор, где помещалось только кресло из румынского гарнитура, которое не влезло в так называемую большую комнату.

И вся жизнь нашей семьи так или иначе вращалась вокруг возможности улучшить жилье. Отчаявшись, весной 1981 года мы написали письмо на ХХVI съезд , последний при жизни Брежнева. Нам ответили, что поставить на учет нуждающихся нас не могут, потому что у нас имеются излишки жилплощади. И на встречу с Викторией Брежневой пришел не столько журналист, сколько та девочка из дома на Можайском шоссе. Девочка, впоследствии ставшая мамой ребенка, который понятия не имел о том, что у него должна быть своя кроватка. Со дня рождения он спал со мной на раздвинутом диване, который мы никогда не сдвигали. И поэтому пробраться к письменному столу я могла только боком.

Поэтому на меня произвели такое впечатление письма и открытки, адресованные Леониду Ильичу и Виктории Петровне Брежневым. Поэтому же мне сгоряча захотелось написать книгу о семье владыки шестой части земли Брежневе, о том, что это тоже были живые люди, как прошла земная слава и многие из них упали с вершины кремлевского холма. Только упали не на землю, а в преисподнюю.

Неспроста же Виктория Евгеньевна упомянула о своих двоюродных братьях, которые оказались более приспособленными к жизни, в том числе и потому, что они с детства ездили на метро.

Рассказывая о том, что бабушка и дедушка были ее родителями, она обмолвилась и о том, что, по сути дела, выросла в семье Василия Николаевича и Нины Фоминичны Шевяковых, родителей Натальи Федотовой. И еще она сказала, что таких людей, как Нина Фоминична, она в жизни больше не встречала.

Мне было ее очень жаль. Очень. Потому что, несмотря на кирпичную мышеловку, я выросла в такой любви, которой мне хватает и по сей день, хотя родители мои уже давно на другом свете. И надо по крупицам собирать свидетельства жизни земных владык, чтобы знать, что делает с людьми всемогущество. Какая это страшная свинцовая сила, сжигающая на своем пути все живое.

Когда-нибудь мы узнаем правду о том, куда делись сказочные квартиры Виктории Евгеньевны Брежневой. Думаю, это будут грустные истории. Но для меня главное — как она решилась на то, чтобы оставить без крыши над головой свою мать, Галину Леонидовну Брежневу, когда-то красивую и яркую, как мак.

Виктория Евгеньевна рассказала мне о том, какой невыносимой в конце концов стала спившаяся Галина Леонидовна. И это правда, что таких историй очень много. Как правда и то, что, наверное, только в психиатрической больнице ее могли удержать от разгула и круглосуточного пьянства. Но зачем, зачем она продала квартиру матери на улице Алексея Толстого? Ведь у нее была своя прекрасная квартира, и не одна. Выходит, к тому моменту их уже не было? А куда же они подевались? И чем, по правде говоря, лучше истории исчезновения этих квартир, чем горькое пьянство Галины Леонидовны?

Я еще могу понять, почему Виктория Евгеньевна отправила мать в психиатрическую больницу, — уже невозможно было выдержать. Но вот чего я никогда не пойму и теперь уже не узнаю ответа ее дочери: как она могла оставить родную мать — пусть и спившуюся, и невыносимую, но все-таки родную мать — без своего угла и обрекла ее на смерть в казенных стенах?

Сейчас, когда ушел из жизни очередной потомок Брежнева, опять стали вспоминать историю этой семьи. Не надо вспоминать — надо не забывать, чтобы самим не сбиться с пути.

А архив Брежнева я передала замечательному журналисту, который занимается российской историей. И еще я с благодарностью вспоминаю Олега Видова, который оказался Виктории Евгеньевне более родным человеком, чем ее родственники.

Источник