Эдуард Успенский: «Каждый день приносит радости. Каждый день — новый» 

Эдуард Успенский: «Каждый день приносит радости. Каждый день — новый»
Фото: РИА Новости
Российский писатель ушел из жизни в возрасте 80 лет в своем доме в деревне Пучково, которая входит в Троицкий административный округ Москвы.
В последние годы автор книг «Крокодил Гена и его друзья», «Каникулы в Простоквашино» и других знаменитых произведений страдал от онкологического заболевания.
В 2009 году в интервью для одного из журналов, которое тогда так и не было опубликовано, писатель рассказал о себе и о своей жизни. Брала интервью обозреватель радио Sputnik Карина Ивашко. Вот как она описывает знакомство с Эдуардом Успенским:
"С Эдуардом Успенским я познакомилась лично благодаря «Гавани». Друг очень хотел, чтобы мы спели в его программе «В нашу гавань заходили корабли». Все получилось: в антракте мы пришли к нему за кулисы, а второе отделение концерта, после вступительного слова Успенского, открывала я — песней «Я завтра брошу пить» . Песня Эдуарду Николаевичу очень полюбилась, и он сам потом с удовольствием ее пел. Рассказывал, что даже японцам поет — на творческих встречах.
Вот так мы с моим другом Сашкой Семеновым попали в этот особенный круг — в «Гавань». Я была в восторге от их команды, от дуэта Успенского с  — передачу они вели блестяще, да и без микрофона так здорово, по-семейному, подтрунивали друг над другом… Весело с ними было! Это потом случился развод и, как водится, возня вокруг него, но в 2009 году, когда я брала у Эдуарда Николаевича это интервью для «толстого журнала», все было на месте. В общем, тогда интервью не вышло. А хочется, чтобы его все же прочли, — Успенскому ведь понравилось…".
Радио Sputnik публикует полную версию этого интервью.
— Эдуард Николаевич, вы ведь учились в . По специальности трудились?
Эдуард Успенский— Три с половиной года я работал на 2-ом Московском приборостроительном заводе, где мы делали автопилоты для экспериментальных ракет. Работники в белых халатах, которые считают количество падающих пылинок; гировертикали, гироскопы, датчики крена, тангажа — все это до сих пор у меня перед глазами. (Смешок с удивлением — ред.) Я вел одну очень большую работу, и мне обещали повысить зарплату, если к Новому году все будет готово. Мы там ночами сидели — все сделали. А мне говорят: «Денег на заводе нет». А моему приятелю — он вступил в партию — нашли. Я тогда обиделся и сказал: «Давайте работайте без меня». И покинул завод. Думал уйти на другой, но оказалось, что могу достаточно зарабатывать в иной области и остался на вольных хлебах. Хотя все свои стихи (ох, господи) я писал, будучи инженером! И Чебурашку сочинял тогда же. И первые мои книжки выходили, когда я был инженером. На эстраде читали мои стихи. Помню, друзья из лаборатории ходили на стадион в Лужники и были потрясены одним стихотворением (припоминает строчки — ред.):
Историю веселую,
а может, невеселую,
А может, не историю
расскажем мы сейчас.
Однажды было это,
а может, и не это.
А может, не однажды,
а десять тысяч раз.
Один хороший парень,
а может, и не парень,
А может, нехороший,
а просто молодой
Сидел с женой в парке,
а может и не в парке,
А может, не сидел он,
а может, не с женой.
А с девушкой знакомой,
а может, незнакомой —
Они друг друга знали
минут примерно пять,
и он ее влюбленно
своей женой законной,
а может, незаконной
тащил скорее стать.
Люблю тебя, Наташа,
А может быть, и Глаша,
А может быть, и Маша,
Но это все равно…"
"И я люблю вас тоже,
Мой дорогой Сережа,
За то, что улыбаетесь,
Как Рыбников в кино".
Их счастье было долго,
А может, и не долго,
Недели две, наверно,
А может быть, и три.
Но как-то в отделение
Приходят с заявлением:
"Пропал мой благоверный —
Прошу его найти".
Глаза у него синие,
А может, и не синие.
А больше о приметах
Не помню ничего.
Зовут его Василием,
А может, не Василием.
Нет, правильно, Василием,
Но только не его.
И помню очень точно я И даже очень точно,
А может, и не помню,
Что он имел усы.
И пусть на мне он женится
И поскорее женится,
А если он не женится,
То пусть вернет часы.
Мораль читать не будем,
А может быть, и будем,
Хоть абсолютно ясно,
Что выводы просты:
Не доверяйте, девушки,
Не доверяйте, милые,
Таким свои часы,
А может, не часы…
И вот когда мои инженеры стали рассказывать: «Ой, какое стихотворение читали! Оно так заканчивается смело: „А может, не часы, а что-нибудь еще…“. (Смеется — ред.) Они же не знали, что это стихотворение я сочинил. Я же скрывал свою литературную деятельность.
— А почему?
— И правильно делал. Потому что всегда начинаются какие-то трения на основной работе: „Ах, он там еще зарабатывает бешеные деньги! Да еще тут требует повышения оклада! Он, может, на работе совсем о другом думает…“. Поэтому я молчал.
— Авиационная промышленность много потеряла? Глядишь, уже на супе бы летали, как трактор ТР-ТР Митя…
Кадр из мультфильма „Крокодил Гена“ (1969)— Нет, я был толковым инженером, но я не был инженером экстра-класса. Мой институтский товарищ, Валентин Павлович Говядин (жена его получила фамилию… смешную), стал нашим общим начальником. И вот мы, три человека сидим в цехе и ищем дефект в огромном приборе. Не можем найти — второй день сидим. А он подходит к нам (много работ он курировал), спрашивает, что случилось? „Сигнала нет“. Подошел, глянул: „Знаете, ребята, у вас дефект не в приборе. Автопилот нормальный. У вас дефект в проверяющих панелях — там цепочка дифференциальная дает лишний сбой“. Лезем — точно. И вот то, что мы два дня копаемся, а он сходу постиг, меня просто убило! После этого мне стыдно стало быть инженером на фоне своих однокурсников.
— А почему вы туда пошли? Мнили себя технарем?
— Я был лучший математик школы, побеждал на всяких математических олимпиадах, и надо было идти в технических вуз, — куда деваться-то? Не в исторический же, не в литературный! А писать я начал уже в институте.
— А в детстве к чему больше душа лежала? Вы, наверное, были тот еще фрукт!
— К рогаткам, к пистолетам-самострелам, когда мы чиркали спичками, пращи делали. Господи! Настоящие пращи делали с кожаным языком. А у нас рядом завод был шарикоподшипниковый, поэтому мы кидались не камушками, а металлическими шарами из шарикоподшипников. Они летали на очень большие расстояния — аж через Москву-реку. Бог миловал, никто не пострадал. Я помню, как однажды делал пращу, запустил шарик — он летел-летел, летел-летел, пересек наш двор, соседский и вдруг — бах! — по фонарю. Я так поразился — такое расстояние! Луки, чердаки… Ну, тогда замечательные были огромные дворы, все огороженные — на случай войны, на случай шпаны, и каждый двор — это было маленькое царство. А у нас был большущий двор! В одном углу младшие девочки прыгают через веревочку или в классики, ребята постарше играют в волейбол или казаки-разбойники, в отмерные, в ножички — во что только не играли! Где-то брали гильзу от большого патрона орудийного, поджигали кинопленку, запихивали туда, закрывали меньшей гильзой и разбегались. Ба-бах! Эта маленькая гильза летит на уровень десятого этажа! В общем, развлекались, как могли. По возрасту. Двор был! Все родители уходили рано и поздно приходили. Воспитание, формирование — все шло через двор.
— Вы видите опасность в том, что дети перестали гулять всем двором, когда вот так все в куче — и младшие, и старшие? Или времена другие и это естественный процесс?
Кадр из мультфильма „Следствие ведут Колобки“ (1986)— Это очень жалко. И главное — все это рухнуло в один день. Хрущев поехал в Америку — увидел, что там нет никаких заборов между домами, и дал указание все заборы сломать. Я думаю, если бы он этого не сделал, и поощрял бы создание своего двора, своей улицы, коллективное общение осталось бы, потому что оно дает колоссально много: друг у друга учатся — играм, привычкам, перехватывают книжки. Сейчас ребенок сидит один, играет на компьютере — вот этой коллективной спайки нет. Ведь огромными компаниями дружили! И как! Это долго рассказывать. Об этом надо книгу писать, но кто ее будет читать? Живут люди своей жизнью, не знают этого и им не нужно.
— Пишут, что вы ушли в детскую литературу из-за того, что ваши юмористические рассказы пускали „под нож“. Это правда или все-таки детская литература была вашим истинным призванием?
— Вообще, я начинал как юморист. Для взрослых выступал на всяких концертах вместе с молодыми писателями Москвы, юмористами. Это была замечательная команда: Арканов, Горин, Камов, я, Хайт, Курляндский, Розовский, Славкин. Мы кочевали из Дома ученых в ЦДРИ или Дом архитектора, но книжки не выходили. Мы с диким трудом пробили одну книжку на четверых (»Четверо под одной обложкой"). Ну готовили рассказики в «Добром утре» на радио, в «Веселом спутнике» выступали… То в «Крокодиле», то в «Литературной газете» что-то удавалось напечатать… Но я всегда знал, что буду заниматься детской литературой. Как-то я решил, что я недостаточно умен, чтобы писать для взрослых (смеется — ред.), а для детей — запросто, потому что, когда я бывал в отпуске в Крыму или в деревне на берегу Волги, вокруг меня всегда крутились дети. Я возил их на машине — у меня был старый «Москвич», они мне показывали лучшие места для рыбалки. Помню, у нас был ритуал: садимся на велосипеды, человек пять-шесть, едем в соседнюю деревню, а там стоят бабушки, ждут, когда подъедет грузовик с молочными бидонами. Мужиков не было, поэтому я стаскивал эти бидоны, и продавщица, в награду, наливала молоко мне и моим ребятам. У нас были рюкзаки, мы завязывали целлофаном бидон и ехали обратно, после чего часто занимались моей машиной: колеса накачивали, промывали карбюратор… Помню, один дачник как-то мне говорит: «У нас „Волга“ новая — сын к ней не подходит, а от этого драного „Москвича“ его не оттащить». (Смеется — ред.) Поэтому я знал, что буду писать для ребят.
— А как вам удалось прорваться во времена такого мракобесия? Вы ведь не покладистый, а скорее, наоборот?
Кадр из мультфильма «Пластилиновая ворона» (1981)— Меня хранил Бог и редакторы, которые понимали, что скандалю я только по делу. Вот хотят они выбросить фразу, а я говорю: «Ну что вы боитесь, что трясетесь? Что, революция произойдет?». Ну, любили меня редакторы — особенно вначале, когда мне было 30 лет, а потом они постепенно тупели и трусливее становились. Сначала по требованию свыше кромсали, а в гранках обратно вставляли, а потом уже сами бегали к начальству — предлагали выкинуть какую-либо фразу. Я помню, в книжке «Вниз по волшебной реке» (по русским сказкам) мне говорили, что нельзя использовать «табурет» и слово «кухня», потому что это немецкие слова. Я говорю: «Лавку и поварню что ли делать?..». Мне там так жалко было один момент: Кощей бессмертный висит на цепях в подвале, и когда ему пришли предлагать трон, он согласился и сказал: «Мне нечего терять, кроме этого» и потряс цепями. (Смеемся — ред.) Конечно, выкинули эту фразу сразу.
— Правда, что Барто вставляла вам палки в колеса? Неужели детские писатели жили по волчьим законам?
— Господи! Они же жили при страшном режиме — годами, десятилетиями — он уродовал кого хочешь. Барто особенно не мешала — просто отказала мне в рекомендации в Союз писателей. Читала мне свои стихи — полгода я к ней ходил, а потом сказала: «Я вам не дам рекомендацию — вы слишком опасный человек». (Смеемся — ред.) Просто почитала мои взрослые рассказы и сказала: «Я вот дала рекомендацию одному человеку, а он пьет, гуляет, чудит…». Ну она талантливая женщина, конечно, была. Заступилась за  в Комитете по делам печати, однажды помогла мне.
Я помню, у Агнии Барто был большой юбилей… А я вроде как не люблю ее, потому что она не дала рекомендацию, но ведь помогла же! И вот я думаю, идти или не идти? А там было очень просто: с утра к ней приходили в гости младшие редакторы, к обеду — заведующие отделами разных редакций, попозже — главные редакторы. А я все колебался — идти или не идти? Потом все-таки решил идти. И пришел поздним вечером, когда собрались академики, очень важные люди. А у меня еще и денег не было — я купил матрешку на чайник за три рубля, прихожу, а там большой стол, на котором много всяких подарков — дорогих. Я быстрее свою матрешку поставил и хотел убежать. Но ее дочка меня увидела — она меня очень любила, и зазвала к столу. Свечи горели, все было так красиво, серьезные люди сидели — архитектор Мусин, известный рассказчик … И Барто вдруг сказала: «Это Эдик Успенский. Он с виду очень скромный, но будьте с ним осторожны — это очень опасный человек». Я какое-то время побыл и, конечно, сбежал.
— А как же вы попали в обойму? И книги ваши печатали, и на «Союзмультфильме» зеленый свет…
Писатель Эдуард Успенский— Это выпало лет на 30-40, а потом за 12 лет у меня вышла одна новая книжка. И то — обучающая детей грамоте. Где-то уже при Горбачеве все изменилось — вышла моя очередная книга. Не печатали книжки — я писал кукольные пьесы, закрывали их — я работал на радио. Все эти «Радионяни», «АБВГДейки» придумывал. Не пускали на радио — я публиковался в «Веселых картинках», в «Мурзилке», в «Пионере». Везде возникал и быстро работал. Потом я много выступал (жить ведь надо было!) — по школам, библиотекам, много мотался по стране. В основном, я по детям работал. (Усмехается — ред.).
— Вы столько передач создали! Вам даже «Спокойной ночи, малыши» приписывают…
— Я там очень много работал с Хрюшей — замечательной артисткой Наташей Державиной. Она такая хулиганка была! Ей набросаешь черновичок, и она начинает нести такое, что я сразу плыву. Очень смешно было — все катались, когда мы с ней работали. Но «Спокойной ночи, малыши» придумал не я. Мое — это «АБВГДейка», «Радионяня», «Антенна», «Классика на полчасика», «В нашу гавань заходили корабли».
— Но ваши главные творения — Чебурашка, Матроскин, Колобки… Прямо национальные герои! Каково ощущать себя их творцом?
— Мании величия вроде нет. Не знаю, может, есть — я просто не замечаю? (Смеется — ред.). Надо бы у жены спросить.
— Ваша книга «Красная рука, черная простыня, зеленые пальцы» написана по мотивам детского фольклора. Сами слушали в пионерлагерях все эти байки?
Кадр из мультфильма «Трое из Простоквашино»— Слушал, и все это слушали. И я однажды задумался — а почему эти истории так долго живут? Мне было тогда 42 года, и я обратился по радио и через «Учительскую газету» к ребятам с просьбой присылать мне эти истории. Они посыпались со всей страны, со всех краев! У меня все полки, все столы, все плоскости, включая холодильник, были завалены этими письмами! Почтальоны приносили их мешками. Я как раз в то время работал с одной голландской писательницей, и она, помню, с изумлением спросила: «Вам каждый раз так много писем приходит?». «Да, — говорю я, не моргнув глазом, — уже много лет». И я собрал эти истории. И что интересно, скажем, история про зеленый пистолет приходит с Кушки, из Кишинева и Дальнего Востока. История примерно такая: «Один мальчик очень дружил с бабушкой, а бабушка очень не любила цыган…». И везде детали были разные, а суть одна. Так же с историями про зеленую пластинку, черный тюльпан, стеклянную куклу — со всеми этими ужасами. И я написал книгу — немножко ужасноватую, но с веселым оттенком, и в ней пытался объяснить ребятам, чтобы они не боялись этих историй, что это не чудовища пугают детей, а собственный страх. А когда уже написал, эти письма увидел мой финский приятель — писатель Мякеля — и сказал: «У тебя же фольклорный сборник здесь лежит — надо его так и издать». И я с  сделал такой сборник — мы вместе сортировали истории по степени ужасности, по времени, в каком они происходили, по традиционности и новаторству и сделали фольклорную книгу. В предисловии написано: «Эта книга предназначена для специалистов, для людей с крепкими нервами, для психиатров, милиционеров, учителей, но не для детей». А хитрые издатели стали издавать ее под видом детской книжки, потому что истории-то детские в основном. И это стало жанром. Я знаю писателей — Роншина, Усачеву, и даже учительницу (Таню Рик), которая раньше писала веселые учебники по русскому языку, а потом тоже стала писать страшные истории. То есть теперь уже есть писатели, которые сами их сочиняют. Но жанр этот я первым догадался открыть. Какой молодец! (Смеется — ред.).
— Жанр вечный. По-вашему, дети любят пугаться, и психике это не вредит?
— Не знаю, может, не будь этих историй, все были бы гораздо умнее и спокойней. (Смеется — ред.) Я же не психиатр! Дети любят пугаться и любят пугать друг друга — особенно в пионерских лагерях, всегда кто-нибудь оденется привидением, череп и кости нарисует. Есть какая-то тяга к мистике — в том числе, и у детей.
— Но вы не боялись, что кто-то может очень сильно напугаться, прочитав вашу книгу?
— Когда я писал книгу «Гарантийные человечки», мне издатели говорили, что это опасная книга, потому что все дети будут разбирать телевизоры, холодильники и будут искать там гарантийных человечков. Их будет током убивать. Никого током не убило, никто человечков не искал. Все обошлось. Когда я писал дядю Федора, мне говорили: «Эй, это опасная книга — все дети будут из дома уходить».
— Ваши книги переведены на 25 языков! Вас обожают в Финляндии, вы частый гость в Японии… Расскажите об этом!
— Финляндия — это замечательная страна. И финны прямо влюбились в дядю Федора — у них в каждом доме по несколько книг. Я уже говорил, что у меня там есть многолетний приятель — Ханну Мякеля, хотя я все время наталкиваюсь на то, что мы по-разному видим мир. Я приезжаю к нему — у него большой дом в деревне на берегу реки — своя собственная река у него! Гектары земли! И рядом ферма. Я говорю: «Давай сходим на ферму! Кто там живет?». «Фермер Олави. Да, неудобно, я тут пять лет живу и ни разу у него не был». «Ну, скажи, что русский писатель приехал, хочет с ним познакомиться…». Он через «не хочу» идет к этому фермеру, нас пускают: я вижу, что там 16 коров, спрессованное сено, штук десять кошек копошится среди этого сена и коров, доильный аппарат… Нам показывают ребенка, который гвоздь вбивает в пенек со страшной силой, пианино в доме, угощают кофе… Идем обратно, Ханну говорит: «Я за один день узнал о своих соседях больше, чем за пять лет».
Через год я снова приезжаю к нему. Говорю: «Давай сходим к Олави — посмотрим, что у него нового?». Он в ответ: «Ты что, с ума сошел? Нельзя так часто беспокоить людей!». (Хохочем — ред.).
А в Японии… Очень трудно с японцами разговаривать, потому что у них совсем другое мышление, и даже фамилию Успенский каждый японец напишет своими иероглифами — один будет идти от образа, другой — от звука. Когда мы выступали там, я острил — японцы не понимали. Тогда Лера говорила: «Это шутка». И пыталась ее объяснить. Они начинали улыбаться. И однажды в каком-то университете я говорю: «Это Элеонора, мы с ней ведем передачу „В нашу гавань заходили корабли“, нам со всей страны шлют фольклорные песни. Лера, напой какую-нибудь песню». Лера поет «У бегемота нету талии» — все начинают петь, и с этого момента я сижу спокойно — на вопросы отвечает она. Моя лекция проходит прекрасно.
— А правда, что нашего коричневого Чебурашку продали японцам?
— Японцам продали право на Чебурашку во всем мире, кроме СНГ. Они пришли — говорят: «Мы хотим делать фильмы, выпускать товары с Чебурашками». Что же, я им должен запретить, сказать — «фиг вам»? Мы заключили договор — я им на десять лет передаю право на использование этого героя. И они сейчас сделали замечательный фильм, на 26 минут уже! Прислали ролик… Чудесно сделан — в старой технике, традиционной. Очень мне нравится.
— Смешно они там по-японски говорят?
— Самое смешное, что они говорят по-русски — идут титры японские. У них на всех сувенирах, вот смотрите — «Чебурашка» написано по-русски. Почему-то их подкупает это слово.
— Но это не из-за японцев символом нашей сборной стал белый Чебурашка?
— Это товарища Куснировича спрашивайте — это он снабжает нашу олимпийскую команду одеждой. Ко мне тогда приехали, попросили дать разрешение на использование моего героя, причем, бесплатно. Я согласился. (Увлеченно достает из шкафа Чебурашек, а потом и крокодила Гену в виде кукольной перчатки — ред.) Смотрите, какой классный — это мне все японцы дарят: «А я играю на гармошке вот уже сто тысяч лет… (поет — ред.) К сожаленью, продолженья нет, и нет, и нет!» (Смеется — ред.)
— К дяде Федору вы более благосклонны — сколько новых книг написали! А Чебурашка без продолжения…
— Никто не предлагает.
— А на перевод Карлсона заказ был?
— Да, позвонили издатели, сказали, что им нужен перевод. (А так перевод Лунгиной очень хороший). Мне прислали подробный подстрочник, и я понял, что это очень интересная работа. Увидел, что там много сделано не совсем так, как мне бы хотелось. Я сидел полгода — тяжелая работа, по две-три фразы в день находил. Где-то брал подстрочник — чувствую, что кусок интересный, но переводчица не очень точна, беру Лунгину, Брауде — читаю, как у них. И понимаю, что они не совсем прочувствовали то, что хотела передать . Тогда перевожу, как считаю нужным: более энергичным текстом, новыми словами, которые сейчас используют ребята…
— Читала, что вы работали над темой Смутного времени. Как говорил крокодил Гена, «ну, зачем ты ТУДА полез?». Чем она вас зацепила?
Кукла — персонаж из серии мультфильмов про Чебурашку— Лжедмитрия все время ругали в исторических учебниках, он считался очень противной фигурой, а у меня было какое-то странное отношение к нему: те осколки, что доходили до меня, говорили, что это был очень интересный человек. Нестандартный. И не такой уж темный монах, а аристократически воспитанный человек. И я много лет собирал книжки о Лжедмитрии. Кто-то собирает книги о Наполеоне, кто-то — о Гитлере, а я о нем. И насобирал большое количество книг. И когда я сказал одному издателю, что у меня накопилось много интересного материала, он сказал: «Пишите». Предложил мне аванс четыре тысячи долларов… Я думал, что за три месяца напишу. Ничего подобного! Я писал ее не меньше четырех лет. Жил за городом, в деревне под Рузой, и четыре года: мороз минус тридцать, в печке дрова трещат, на улице темень непроглядная, метель метет — я пишу Лжедмитрия; на улице жара — можно идти купаться, загорать, в саду копаться — я пишу Лжедмитрия. Сейчас вышло уже второе издание, читателю книга нравится. Мне кажется, я немножко вернул уважение этому человеку. Он собирался сделать то, что сделал Петр I, за двести лет до него: университет хотел построить в Москве, разрешил выезд купцам за рубеж и так далее.
— Вы, наверное, смелый человек — беретесь за самые разные предложения…
— Обычный человек, как все. Не знаю. «Гаванью» сейчас больше Элеонора занимается — мне легко там участвовать. Когда писал Лжедмитрия, издательские работники очень помогали — собирали за меня материалы. Карлсона переводил — был азарт. Мне тут заказали одну работу — придумать книгу, где будет шесть новых ярких персонажей, которые могут все вместе существовать, а могут и по отдельности. Сначала подумал: да ведь невозможно это! Вот, получилось. Книжка уже скоро появится. Она называется «Гевейчик» — это такой резиновый Буратино. Очень смешные герои. Там даже есть привидение пиратской бабушки.
— На Шапокляк не похожа? Кстати, это правда, что вы писали ее отчасти со своей первой жены?
— Ну, есть немножко. (Смеется — ред.) А новая героиня — совсем другая. Это такая повариха с пиратского корабля.
— Давайте о семье, о детях поговорим…
— Хорошая семья, хорошие дети.
— Знаю, что у вас и приемный сын, и внук — оба школьного возраста… Общий язык находите?
Куклы мультипликационных героев Чебурашки, крокодила Гены и Шапокляк— У меня нет с ними такой уж теплой дружбы, потому что они как-то основное воспитание без меня получили. Они очень самостоятельные, и интересы у нас разные: у них — компьютер, а у меня птицы, рыбы, аквариумы — их это мало волнует. Правда, у нас есть квадроцикл, на котором они катаются на перегонки со мной, мотоцикл, на котором пока катаюсь я, но они сейчас тоже будут его осваивать. Все-таки что-то общее у нас есть. Но в воспитании я особого участия не принимаю, потому что, например, Элеонора Николаевна считает, что я слишком суров для воспитания, могу поломать ребенка. В общем, велено не вмешиваться.
— По поводу Элеоноры… Осознаете свое счастье, заполучив такую жену — певунью и красавицу?
— Ой-ой-ой! Жену надо воспитывать! С детских лет. (Ухмыляется — ред.)
— У вас практически так и вышло…
— Ну, ничего себе! Ей уже было 29, когда мы познакомились.
— В 29 уже не поддаются воспитанию?
— Нет, она поддается, но я ее так перевоспитал, что теперь она меня воспитывает.
— А с Леры какую героиню писали?
— У меня есть книжка (любимая моя) — «Жаб Жабыч Сковородкин». Жаб Жабыч — это такой большой лягух, разумный, который живет в доме. Однажды он решил обзавестись семьей, всех напугал, а оказалось, что он хотел завести щенка. Ему дали щенка (из военного питомника) и он его воспитывает. К нему приходит дрессировщица — наблюдать, правильно ли собаку воспитывают. И эта дрессировщица так и называется: «Элеонора Филина». И даже фотографию взяли ее. (Хохочет — ред.) Сначала она была огорчена, потом привыкла. И теперь, когда кому-то показывает книжку, говорит: «Это я».
— Хоть ваша жена и не дрессировщица, но зверье, видно, как и вы, любит…
— Это точно. У нас четыре собаки: три больших, а одна — такая блоха на ножках по дому бегает. Собака Баскервилей — мы ее зовем. Попугай есть, жако, большущий, уже тридцать лет у меня живет.
— «Кто там?» говорит?
— Говорит, хотя вообще говорит не много. «Стасик хороший», множество женских имен знает, «мяу», «ку-ку»… Потом розеллы у нас живут, их два — это тоже попугаи, очень яркие. Огромный ворон, его зовут Крас. Такая птица прекрасная! Я люблю с ней общаться: подбрасываю ей кусочки колбасы — она летает, хватает их налету. Берет у меня с руки еду. Играет со мной — всякие палочки таскает, чтобы я у нее их отнимал. Кто там еще у нас есть? Куры — три штуки и один петух. Такие яйца несут большие! Крысы развелись (смеется — ред.) — сейчас будем с ними сражаться. Сова-глазунья есть, симпатяга. Очень красивая. Кто еще? Да вроде все… Сейчас, может, снегирей заведу. Замечательная птица! Мне вообще птицы очень нравятся — как существа, живущие на планете. Попугаи — своей расцветкой, вороны, вороны, галки — умом…
— Выходит, птицы исключают наличие кота Матроскина?
— Нет, кошка тоже есть. Я и птиц-то долго не заводил, потому что у нас была очень агрессивная кошка, которая их доставала. А сейчас у нас кошка такая, что ей, кроме сухого корма, ничего больше не надо.
— А всех этих птиц вы сами покупали — или по случаю заводятся?
Дядюшка Ау— Большого попугая я купил в подарок своему финскому другу. Я получал большие гонорары вместе с ним за мультфильм «Дядюшка Ау», а купить было нечего у нас в стране. Вот я купил ему попугая, а он сказал: «Это мой попугай, но пусть он живет у тебя». (Хохочем — ред.) Так он у меня и живет. «Хозяин» приезжает раз в году, смотрит на него, попугай на него рычит, а он ему: «Ты же мой попугай! Не рычи на меня». Потом розелла подарили — мы купили ему пару, совенка нам принесли маленьким — он в Филевском парке выпал из гнезда, мог погибнуть. Я начал его быстренько кормить всякими мышами, и вот уже год живет, даже больше. Пруд у нас есть большой — там рыба плавает. А ворона нам подарили замечательные люди — Мурашовы. Они живут где-то под Тверью, и у них очень много всяких птиц раненых: сычики, неясыти — они их лечат и отпускают на волю. Мы сейчас снова хотим съездить, посмотреть, что у них там интересного происходит? Два или три волка у них живут… Странные люди, но такие умницы — все знают про природу.
— Два слова о телевидении для детской аудитории… Когда-то вы «негодудели» по поводу «телетрупиков», называя их инвалидами ума. Как вам кажется, с появлением «Смешариков», «Лунтика», «Горы самоцветов» ситуация улучшилась?
— Безусловно! «Гора самоцветов» Саши Татарского — вообще величайшее событие! Как он здорово все это сделал! Сказки эти прекрасные, рассказ медведя о стране… Лунтик — это, по-моему, глупость какая-то, а смешарики — нормальные: здорово придуманы, отлично ребята сделали бренд, раскручивают его очень профессионально. Единственное, что, как кончится телевидение, так кончатся и смешарики. Их надо все время поддувать, как в органе.
— А вы-то еще приложите силы к современной отечественной мультипликации?
— Приложу. (Усмехается — ред.) Куда — покажите мне кто-нибудь… Но предложения есть. Не знаю, стоит ли рассказывать… Есть вещи полусекретные, а то как бы идея не пропала.
— Знаю, вы любите черный юмор, а потому отважусь спросить — просто надеюсь, на остроумный ответ: вы хотя бы в шутку думали о том, что, возможно, когда-нибудь вам поставят памятник… Кого бы из ваших героев вы туда «посадили»?
— Когда-то я пришел в не очень трезвом виде на телевизионную программу — «Гавань» тогда шла в прямом эфире, и у нас там пели песню «Позабыт-позаброшен», где есть слова про могилку. И я сказал: «На моей могилке будет стоять плачущий Чебурашка». (Хохочет — ред.) А  вдруг подхватил тему и говорит: «Я недавно был на похоронах тещи, ее несли, а кладбище маленькое, я думаю — ой, а как меня понесут…». Такой странный разговор вышел в прямом эфире. И больше нас туда не пускали… довольно долгое время.
— У вас в «Гавани» столько выдающихся людей перебывало! По-вашему, в чем секрет этой передачи?
— Да уж! , слава богу, трижды принимал участие в нашей программе! «Гавань» — вообще, какое-то волшебное дело. Вот, например, в «плохие годы» мы придумали с Элеонорой Филиной программу, которая называлась «Классика в полчасика». Мы предлагали знаменитым людям прийти на радио и в течение получаса рассказать о своей любимой книге. И все к нам приходили: и , и , и , и , наш великий психолог. Им хотелось поделиться, потому что у людей есть желание делиться с другими. И «Гавань» на первых порах тоже держалась на этом: вот моя песня, ее мне пела бабушка — эта песня, может быть, забыта… И нам присылали песни, и мы давали их знаменитым актерам, таким, как , Меньшов… Господи, Гердт! ! И они приходили, пели, потому что хотели донести их до людей. И постепенно (все-таки мы разыскали огромное количество песен — выпустили толстенный двухтомник, в котором их 13 тысяч) основной слой «шедевров народного творчества» мы забрали. Но «Гавань» превратилась в какой-то клуб, общество приличных людей — веселых, нестандартных… Мы бы с большой охотой работали в прямом эфире — по крайней мере, сейчас, для питерского канала, работаем, как в прямом эфире. А на «Радио России» передача еженедельно идет в прямом эфире.
Вот  у нас был на съемках телепрограммы — пел песню про . Так неожиданно! Ну, где он мог спеть песню про ЮКОС, кроме как у нас?! В общем, «Гавань» уже действительно клуб, куда почетно и интересно прийти. И там появились новые песни — сегодняшние: афганские, чеченские, пародийные, очень смешные переделки старых песен, и, конечно, трагические — куда же без них?.. Вот, к примеру, наш профессор Колотов занимается блатными песнями. Элеонора Филина — длинными слезливыми балладами со смертельным исходом. Саша Хегай — в двух «отделах» блукает: у него и лирические, и юмористические. Очень классный у нас участник , учитель русского языка и главный редактор газеты «Литература» — он был во многих экспедициях фольклорных и мало того, что принес хорошие песни, да еще и рассказы великолепные, с ними связанные.
У нас есть любовь к песне, любовь друг к другу. В Политехническом музее мы раз в месяц даем концерт, в Доме ученых выступаем… Недавно были в Архангельске — дали сразу пять концертов! Люди идут к нам, залы поют вместе с нами. очень много помогала и помогает, несколько раз у нас пела, мама ее к нам с удовольствием приходит… Нам много хороших стихов пишут. Есть в нашей компании бывшие сотрудники милиции (один себя называет «оборотнем в погонах»), так они пишут светлейшие стихи, и Юра Бадал (из нашей «гаваньской» команды) сочиняет к ним музыку, и получается современная народная песня. Представьте, люди звонят в эфир, поют, мы тут же подыгрываем, подпеваем — в общем, такое единение с народом. Так что «Гавань» — очень хорошее явление.
— «Гавань», издательство детской литературы «Самовар», новые герои и книжки… При всем многообразии вашей кипучей деятельности, что доставляет особую радость?
— Каждый день приносит разные радости. Каждый день — новый.
У радио Sputnik отличный паблик в Facebook, а для тех, кто предпочитает отечественное, — «ВКонтакте» и Одноклассники.
Есть еще Instagram, где все ярко и наглядно. Обещаем!
Видео дня. Как быстро убрать синяки
Женский форум
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео