Проверено на себе
Звёзды
Психология
Еда
Счет
Любовь
Здоровье
Тесты
Красота

Владислав Третьяк вспоминает своих учителей

50 лет назад молодой спортсмен сыграл свой первый матч за команду ЦСКА. Всего через год он стал вратарем сборной Советского Союза и пятнадцать лет защищал честь своей команды...

Владислав Третьяк вспоминает своих учителей
Фото: Вечерняя МоскваВечерняя Москва

В начале декабря в Москве открыли памятник — как раз исполнилось 100 лет со дня рождения легендарного хоккейного тренера.

Видео дня

Самый знаменитый воспитанник знаменитого хоккейного наставника, лучший вратарь мировых первенств, придумавший свою манеру защиты ворот, Владислав Третьяк в беседе с журналистом Евгением Додолевым вспоминает своих учителей.

— Вы, рассказывая, как познакомились с Анатолием Владимировичем Тарасовым, обмолвились, что тот «был даже жестче, чем отец». Ваш папа был жесткий человек?

— Мой отец — да. Меня видел летчиком. Да я и сам хотел летать, потому что мы жили в доме, где одни летчики жили, на улице Куусинена. И раньше каждый мечтал космонавтом быть, летчиком. Но мама, так как играла в русский хоккей, хотела, чтобы я хоккеистом стал. Ну чтобы еще и музыкантом был.

— Музыкантом? Музицируя на чем?

— На фортепиано. Тогда модно было. Фортепиано не было дома, но сказали, если меня в музыкальную школу возьмут, можно купить. Пианино — это была роскошь, это был элемент интеллигентности; в 1960-е годы это символ достоинства, культуры. И мама говорит: ну я тебе шоколадку куплю, в музыкальную школу пойдем, я тебя запишу. Я говорю: за шоколадку готов (я любил очень сладкое). Хотя я уже хоккеем начал заниматься. Ну, я всю ночь учил «Во поле березонька стояла, во поле кудрявая». Пришел в музыкальную школу. Говорят: ну кто хочет первый? Ну, я спел. Отойди, мальчик, влево. Думаю, ну взяли. А на самом деле тем, кто влево, тому медведь на ухо наступил. Слава богу, я такой довольный был, но шоколадку получил.

А если вернуться к этому вопросу, то, конечно, мне посчастливилось: я из жестких рук перешел в жесткие руки. Ну, конечно, отец следил: я был под контролем каждый день. В 9 часов вечера он приходит с работы, из Чкаловской дивизии: все уже сонные, но надо было бежать, рядом с улицей Куусинена парк. И так все время. А на лето приезжали в город Дмитров, где мама родилась, где они познакомились с отцом. Каникулы, все дети идут купаться, а у нас наряд, в 7 подъем, пока не выполнишь, гулять не идешь. Жесточайшая дисциплина. За провинность наказывали.

Я стоял на горохе. Сушеный горох. На колени встаешь, и молоток горизонтально держишь. Или линейку.

Ну, так воспитывали. Но я хочу сказать, что я благодарен отцу, он меня с детства приучил к дисциплине и качественному труду. Поэтому, когда я к Тарасову пришел, первые слова у тренера: ну что, полуфабрикат — он меня так назвал, — будем работать, если выживешь, будешь великим, не выживешь, извини. Я легко школу эту прошел, потому что привык с детства подчиняться, уважать старших.

У меня был пример отца, я никогда не видел его выпившим. Правда, курил постоянно. Ну, все летчики курили. И никогда он не ругался. И был для меня примером дисциплины. Утром зарядку делал, хотя большой спорт не любил, это тоже надо отметить. Только физкультуру. И я из его рук перешел в руки к Тарасову. Поэтому они как бы объединили усилия, чтобы сделать вратаря.

— Выбор Татьяны, супруги, как-то связан с тем, что ее отец тоже был военным летчиком и полковником?

— Он мне помог в трудный момент, когда я приехал свататься. Ну, в общем, я получал по 50 писем в день от девушек, особенно в 1970-е годы. Естественно, на обложках везде был. Знакомства были, как у каждого молодого человека.

Говорят моей маме: у нас девочка есть, прям красавица, блондинка натуральная, высокая, симпатичная, скромная девочка. Давай твоего познакомим.

А я думаю, как знакомиться, у меня тренировка, в Монино ехать далеко, пускай она лучше к «трем вокзалам» приедет. У старшего поколения вкусы другие, так что я перестраховался. Думал, если что, скажу, что у меня тренировка, и уеду.

Она опоздала. Погода шикарная, очень жарко было в Москве. И представляете, на вокзале я стою, там таксисты, все автографы берут, фотографируются. И ее нету 10 минут, 15, 20, 40 минут.

Потом я уже позвонил маме и спрашиваю: а где же Татьяна? Она отвечает: опоздала на электричку. Мне мужики говорят: слушай, чего ты ждешь-то. Ты чего, с ума сошел? Я говорю: не, я хочу дождаться. И потом мне так сзади потрогали спину. Я посмотрел, думаю: ого, девочка.

А у меня уже «Жигули», первая модель. Села в машину, я еще раз так посмотрел, думаю: годится. Решил, сейчас поедем в «Яр». Но я пришел без пиджака (естественно, на улице жарко было), и меня не пустили в ресторан.

Мне так стыдно было. Ну, поехали в столовую на Соколе.

— Неромантично.

— Но она довольная, говорит, в рестораны не ходила никогда.

Пришли в столовую, а там наша соседка по дому, жена офицера, говорит: ого, ты девочку привел какую, красавица, бери ее замуж. И я еще раз как-то посмотрел, все — любовь с первого взгляда.

И через пять дней я предложение сделал. Отцу говорю: пап, слушай, у меня вот такое дело, я завтра уезжаю в Германию на сбор с Тарасовым, а я влюбился просто, помоги мне. Он говорит: хорошо, пойдем купим кольца. Не знали, какой размер, но купили. Приехали. Ну, отцы сошлись, естественно, два летчика. Ну а я пошел встречать ее. За ней уже два офицера ухаживали, майоры. А я младший лейтенант был, и в хоккее она не разбиралась. Я говорю: слушай, я завтра уезжаю, вот кольца, выходи за меня замуж. Я думаю, сейчас если она скажет «нет», выброшу их и уеду.

Она отвечает: слушай, мы с тобой только пять дней знакомы, сам подумай, давай еще немножко погуляем. Но я не дурак, понял, что я-то влюбился, а она-то нет.

Ну а потом пришли домой, накрыт стол. И отец говорит: а чего мы сюда приехали-то? Ну-ка давай, чего ты хочешь? Я говорю: ну вот, я хочу то-то, то-то. Ее отец говорит: нормальный парень, я его знаю.

— А теща будущая?

— Теща тоже не возражала, обручила. Думаю: ну все, такая классическая женщина, уже никуда не денется.

На следующий день я улетел. А после 23-го свадьбу сыграли. Кота в мешке взяла. Она меня, я — ее. Ну, вот так 46 лет живем, полвека почти уже.

— И через год уже Дмитрий Владиславович появился на свет?

— Да, в 1973 году Дмитрий родился.

— А как так случилось, что сын стал стоматологом? Далеко и от авиации, и от спорта профессионального. Это его выбор был?

— Выбор был, во-первых, жены моей, чтобы он не был хоккеистом. Она говорит: мне одного спортсмена хватит.

Я ведь 17 лет Новый год не встречал в стране, все время был в разъездах. Это сейчас хоккеисты еще как-то дома бывают, а мы вообще нет: 9 месяцев в году практически жили на сборах. Нам Тарасов говорил: надо обогнать время, чтобы обыграть канадцев, чтобы быть сильными.

И за счет тренировок трехразовых мы обгоняли время, чтобы достичь уровня канадцев. И, конечно, в Новый год нас всегда увозили, чтобы мы дома не были. Или в Канаду, или в Японию, или в Голландию, лишь бы только в стране не были. И Тихонов такой же был, как и Тарасов, один к одному. Все было подчинено только хоккею.

Поэтому жена говорит: мужа не видела, еще и сына не буду видеть.

Ну а во-вторых: мы как-то пришли зубы лечить. И мой знакомый говорит: давай врачом-стоматологом, зубы, и у , и у капиталистов, у всех болят.

— А Дмитрий в семье кого-нибудь лечит?

— Дмитрий меня лечил: так здорово, нежненько, без боли. И сестру, всех лечил. Сейчас все семейство через него проходит: у него две небольшие клиники.

— Внук Максим — хоккеист?

— Вратарь. Этого отдали на растерзание.

— Анна, Мария, внучки ваши?

— Анне 17, занимается конным спортом уже пять лет: лошадка у нее хорошая. Маша хочет быть артисткой, хочет петь. Но что-то я ни одной песни пока не слышал. Стесняется. Ей 11.

— Вы в 18 лет стали любимцем страны, потому что хоккеистов всех тогда знали в лицо: башню снесло, наверное, мальчишке?

— Ну, немножко было у всех, конечно.

— То есть такого «Кокорина с Мамаевым» включали?

— Нет. Я самый дисциплинированный был. В команде очень четкая дисциплина была, и старшие следили за младшими, как в армии. У нас были Фирсов, Рагулин, знаменитости такие, с которыми не забалуешь. Ты всегда знал свое место. У нас проблема в чем была.

Вот у тебя день рождения жены, день рождения ребенка, мамы , папы , твой, Новый год: и ты нигде не участвуешь. И тебя выпускают, как быка, у тебя глаза такие. Естественно, ты хочешь поучаствовать.

У кого-то это получалось в большей степени, у кого-то в меньшей. Но тебя провоцировали. Потому что ты выходил, и молодой парень, 20–21 год, у тебя никаких праздников. И вот единственный праздник сегодня.

Сегодня все: день рождения, Новый год, и все-все-все. И действительно иногда, конечно, нарушение спортивного режима было. Но у нас строго с этим боролись. У нас кончается май, и тогда, в июне, мы отдыхали по полной программе.

— Вы с пониманием относитесь к ситуации, в которую попали футболисты Кокорин с Мамаевым?

— Ну, с пониманием. Везде такое может случиться. Я имею в виду, не до такой степени. Я считаю, что они неправы. Ребята, я думаю, сейчас очень сожалеют, они же любят спорт, они же профессионалы. С пяти лет они занимаются своим видом спорта. И они себе все обрезали. Как дальше они будут жить, очень сложно понять.

— Я так понимаю, ваша установка — понять и простить?

— Это должен суд определить, в чем они виноваты.

— Сейчас у спортсменов гораздо больше денег, чем было у вас. Испытываете чувство, может быть, не зависти, но досады, что в ваше время не было финансовых возможностей таких?

— Мы жили не плохо. И, в принципе, мы имели все: и квартиры, машины. Одевались лучше всех, потому что за границу выезжали. Мы все равно чувствовали, что государство о нас заботится, и деньги получали, как министры. По 450 рублей кто получал? Министр получал.

— Когда говорят про информационные войны, я вспоминаю эпизод из вашей биографии. Когда вас за океаном спрашивали, правда ли, что коммунисты, мол, решили сделать супер-вратаря из мальчика и сломали ему ноги, чтобы вы могли делать ваш фирменный баттерфляй.

— Ну, канадцы думали, что никто не может лучше их вратарей играть. Им надо было что-то сказать: вот и придумали, что сломали ноги мальчику в 5 лет специально, чтобы он садился и ни одной шайбы низом не пропускал. Ну, я посмеялся.

Когда летел в самолете, одна стюардесса подходит: «Вы извините, вот тут, в Канаде все спрашивают, правда ли, вам, когда вы были еще маленьким, нашли вашу семью и вам ноги сломали?» Потому что я внес в игру вратарей немножко другую манеру.

— Немножко? Вы принципиально другую позицию придумали.

— Да, да. Хотя Тарасов меня не одобрял. Он всегда говорил: ты неправильно делаешь. Но я все равно старался, и своей игрой доказал, что это было правильно. А сейчас уже все так делают. У меня все-таки был и стендап, и баттерфляй. Я чередовал. Потому что были отголоски старой школы. А сейчас вообще только баттерфляй играют.

— Мы начали разговор с Тарасова. Вы со всеми легендарными хоккейными наставниками поработали. Можете как-то их сравнить?

— Каждый из них жил в свою эпоху. Конечно, Тихонов с Тарасовым близки. По максимализму. Они оба профессионалы. Тихонову было легче, потому что он уже получил материал готовый более-менее. А Тарасов алмазы обрабатывал.

На самом деле это мутный камень. Ты можешь даже не заметить, что за камешек. Но когда он попадает к огранщикам, камень превращается в бриллиант потрясающей красоты, сверкающий, просто манящий. Так и здесь.

Тарасов меня взял, Харламова, Петрова, Михайлова. Ну сколько он взял людей, которые еще ничего особо не представляли из себя. И он из них сделал знаменитых людей на весь мир. А заслуга Тихонова, что он перенял дисциплину жесткую, такую же, как у Тарасова. Потому что все равно — и при Тарасове, и при Тихонове — руководство нашей страны признавало только золотые медали.

А чтобы их достигать, надо было действительно, ну, быть жестким, очень жестким. Потому что и хоккей жесткий, и распускать нельзя хоккеистов. Ну, то время нам диктовало. Хотя многие хоккеисты, в общем, были очень недовольны, что очень жестко с ними обходятся.

— Мы вспоминали, что папа ваш был жестким человеком. А вы отец жесткий?

— Я — нет. Я мягковат. Да меня и не было, у нас жена воспитывала детей. Я их почти не видел. А когда уже видел, то старался. По-моему, у меня дети очень хорошие. Они меня с полуслова понимали. У меня жена жесткая. Она на вид мягкая, а на самом деле она жестко их вела. Но мы не наказывали детей так, как нас наказывали.

— У вас так получилось, что родители в один год ушли.

— С очень небольшой паузой. Отца очень жалко. Все время был такой спортивный, зарядку делал. Для меня это удар был. А мама уже болела.

— Если мы про веру заговорили и про уход родителей, я по достаточно простой ассоциации вспомнил про рай. Как вы можете прокомментировать заявления , что в случае ядерного конфликта мы все попадем в рай? А наши, ну, условно говоря, оппоненты, вовсе нет.

— Я думаю, давайте поживем в мире сначала на этой земле. Я бы так ответил.

— Считаете, что войны не будет?

— Я считаю, что не будет. Большой, глобальной — нет. А локальные, они все время будут. Никуда не денешься. Видно, так мир устроен.

ОБ АВТОРЕ

Евгений Додолев — известный журналист и медиаменеджер, в настоящее время ведущий авторских программ на каналах «Россия 1» и «Москва 24».