Ещё
Фразы родителей, превращающие детей в одиночек
Фразы родителей, превращающие детей в одиночек
Дети
Колин Ферт разводится после 22 лет брака
Колин Ферт разводится после 22 лет брака
Звёзды
5 секретов укладки от француженок
5 секретов укладки от француженок
Красота
Какие русские блюда считают деликатесом за рубежом
Какие русские блюда считают деликатесом за рубежом
Еда

«Бродят бешеные волки по дороге скрипачей» 

«Бродят бешеные волки по дороге скрипачей»
Фото: Уралинформбюро
«Если ты попадаешь в этот мир, то компромиссы здесь невозможны, ты должен погружаться в него, вложить столько, сколько тебе дано, и тебя уже не отпустит», — говорит о музыке дирижер Уральского филармонического оркестра .
В свое время Свердловская филармония получила счастливый билет, «переманив» маэстро из оркестра Кузбасса. Сейчас он фактически живет на два дома и руководит параллельно главным свердловским оркестром и музыкальным коллективом Южных Нидерландов. Спросить о том, каковы шансы, что однажды востребованному музыканту придется сделать между ними выбор, язык не повернулся. Зато мы поговорили о бессонных ночах дирижера, о цензуре и внутренней свободе и, конечно — о давнишней, еще при губернаторе Росселе родившейся идее строительства в Екатеринбурге нового зала филармонии ("Уралинформбюро" подробно рассказывало о сложившейся вокруг проекта ситуации).
— Дмитрий Ильич, как вы относитесь к критике?
— За свою жизнь я читал отзывы с самыми разными оценками себя любимого — от того, что я гений, до того, что я вообще ничего в музыке не понимаю. Как я могу к этому относиться? Естественно, я фильтрую.
— Для меня совершенно неожиданно вы оказались человеком экстремальным…
— Нет! Упаси боже.
— Например, вы уважаете быструю езду и управляете самолетом…
— Самолет — это только попытка осуществить детскую мечту. И вообще я не один такой. Плетнев на вертолете вон летает ( — пианист, композитор, дирижер, здесь и далее — прим. ред.). Я летал и на планере, и на самолете — в этом нет ничего экстремального. Это просто новые горизонты, скажем так.
— К чему я веду: ощущения в полете сравнимы с моментом, когда становишься за дирижерский пульт в каком-нибудь невероятном зале?
— Вы знаете, это не такой странный вопрос, как может показаться. Хороший оркестр — он ведь играет сам. И задачи дирижера при этом несколько иные — направлять музыкантов в нужном тебе направлении, а где-то — и не мешать оркестру играть. Так же и самолет летит или хороший автомобиль едет автономно, не нужно дергать, нужно только помогать.
«ИСХОД». Уральский академический филармонический оркестр под управлением Дмитрия Лисса (2018). Режиссер видеозаписи —
— А партитуры вы, как правило, наизусть знаете, можете играть, не заглядывая?
— Нет. И даже те произведения, которые я знаю на память, я никогда не дирижирую без партитуры. Это допустимо только в экстремальных случаях. Так, однажды я вышел на концерте, по-моему, это был Чайковский, и обнаружил другую партитуру — кто-то что-то перепутал. Пришлось работать по памяти. Но я твердо убежден, что дирижировать наизусть можно только людям с фотографической памятью, тем, которые помнят ноты вплоть до номеров тактов. Такие среди дирижеров есть — Сейджи Озава, например, или Тосканини.
— Вы недавно рассказывали про схожий курьез — как опаздывали на концерт в Германии и по дороге случайно выронили брюки от концертного костюма. В таких нештатных ситуациях насколько сложно настроиться на музыку? Требуется ведь максимальное погружение.
— Ну, я все-таки не первый день за пультом. К тому же, вы знаете, когда я становлюсь перед оркестром, то уже автоматически попадаю в нужное состояние.
— Кстати, где-то вы отмечали, что иногда ночей не спите — настолько серьезная работа идет перед концертом.
— Скорее, я могу не спать после концерта (а за время выступления потерять 1,5 килограмма веса). Еще, бывает, не сплю, когда работаю над партитурой. Причем это даже не столько из-за напряжения, сколько из-за эмоционального подъема. Ты просто попадаешь в этот мир, и в голове начинают крутиться мелодии, части произведения. А настроиться на концерт — это как раз нетрудно.
"Бывают концерты, на которых теряешь по 1,5 килограмма". Фото: /sgaf.ru — Вы называете себя «творцом второго плана», но в каком-то смысле музыка — это ведь сотворчество автора и оркестра?
— То, о чем я говорю — это единственно возможная позиция исполнителя. Исполнитель не может подменять композитора, он не может пересочинить произведение. У нас все-таки не эпоха романтизма… Хотя и сейчас есть некоторые исполнители, которые ставят себя в центр мироздания, но от этого положение дел не меняется.
— Стравинский, кажется, страшно не любил чужих интерпретаций и всегда стремился исполнять свои вещи сам.
— Нет, не всегда. Ведь не только он дирижировал своими произведениями. Сказать честно, он не был лучшим интерпретатором своей музыки, все-таки дирижер — это отдельная профессия.
Конечно, всегда интересно, когда композитор становится за пульт. Скажем, нашим оркестром — своими произведениями — дирижировал . Это интересно, музыканты, естественно, готовы при этом прощать какие-то неудобства, недостаточное владение техникой. Все это компенсируется аутентичностью, возможностью услышать интонации автора, это бесценно.
Арам Хачатурян. Фото: © Sputnik/
— А почему говорят, что практически любое исполнение — это импровизация?
— В какой-то степени так и есть. Но это длинный разговор. Импровизация была необходимой частью в исполнении, скажем, барочной музыки, там она подразумевалась. Но если мы говорим об импровизационном моменте в исполнении, например, Шостаковича — музыки, где изначально он не предусмотрен, то здесь некоторые отступления могут быть связаны с твоим состоянием в конкретный момент и с тем, как развивается логика музыкальной мысли.
Ты ведь каждый раз находишься в каком-то эмоциональном потоке. Эти эмоции невозможно всегда переживать абсолютно одинаково.
— Вы, насколько я поняла, не любите, когда музыку пытаются анализировать и выдвигаете на первый план именно эмоции, которые она несет.
— Понимаете, музыку можно, конечно, проанализировать и получить очень интересные результаты, потому что вольно или невольно композиторы выстраивают формы своих произведений в строгом соответствии с математическими законами, законами пропорций. Но в музыке есть вещи, которые анализу не поддаются, такие, которые трудно, а, может быть, и не нужно выражать словами. Вот это и есть самое интересное. В этой части музыки есть своя логика, свой анализ, но он, наверное, ближе все-таки к каким-то другим практикам, не словесным.
Фото: Татьяна Андреева/sgaf.ru Я, например, лично для себя так определяю «градус» и качество исполнения: когда забываешь о том, что там, за пультом стоит дирижер, и слышишь только музыку — это самое ценное. А если смотришь и не можешь оторваться от дирижера, забывая о том, что вообще происходит — это просто неинтересно.
— Однажды вы сказали, что музыка это — слишком серьезная вещь. Есть похожая, уже ставшая крылатой фраза поэта Геннадия Русакова, он, правда, о стихах говорил: «поэзия — дело мужское, кровавое».
— Музыкой нельзя заниматься между прочим — я в этом убежден. Можно вспомнить другого поэта, который сказал, что «бродят бешеные волки по дороге скрипачей». Я имею в виду Гумилева:
Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка, Не проси об этом счастье, отравляющем миры, Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка, Что такое темный ужас начинателя игры!
Фото: Peter Adamik/sgaf.ru То есть, если ты попадаешь в этот мир, тут уже компромиссы невозможны, ты должен погружаться в это, вложить столько, сколько тебе дано, и тебя это не отпустит. Отсюда — и бессонные ночи, и мучения неудовлетворенности. Но иногда, может быть, это и счастье удовлетворения, но такие моменты бывают значительно реже.
— Это перфекционист в вас говорит. Знаю, вы обычно подчеркиваете, что только один–два концерта в год получаются успешными — это при том, что бывает их в районе сотни…
— Стремление к совершенству и неудовлетворенность — это всем дирижерам свойственно, да и всем музыкантам, наверное.
— Задам запрещенный вопрос. Вы когда-нибудь хотели стать композитором?
— Нет.
— Нет?!
— Я, слава богу, трезво оцениваю и понимаю, что у меня нет таких способностей. Как, например, я могу хотеть стать художником, если я рисовать не умею?
— Тогда начнем с начала. Вы не раз рассказывали, как осваивали скрипку в музыкальной школе. И однажды профессор сказал, что ничего у вас не получится, вы никогда не станете музыкантом…
— Ну да, это было столкновение двух характеров.
— Мне кажется, после такого мало кто нашел бы в себе силы продолжать, не бросить. Вы же были ребенком.
— Вы знаете, все начиналось ведь не со скрипки. Мой старший брат занимался музыкой, мама постоянно пела — как в детстве родители детям обычно поют. У нее был хороший слух, хороший голос. Я маленьким тоже пел. Мой брат играл на фортепьяно, а я засыпал под эти звуки, когда он занимался. Я, естественно, знал наизусть весь его репертуар, что-то там одним пальцем подбирал. Поэтому дело не в скрипке. Просто я с детства был в музыке. Родители отдали в мое распоряжение проигрыватель, когда мне было года три. Я сам выбирал и ставил себе пластинки.
Фото: Татьяна Андреева/sgaf.ru — Вы помните свое первое выступление за пультом?
— Помню очень хорошо. Я был тогда студентом Московской консерватории, это был первый в моей жизни концерт. Мне был где-то 21 год, это было в Харькове, я вышел с Харьковским филармоническим оркестром. Исполняли увертюру Бетховена «Эгмонт» и 1-й концерт для скрипки с оркестром Венявского.
— Страшно было?
— Первый раз в жизни я надел фрак — его мне одолжил мой педагог. Первый раз в жизни работал с профессионалами, с настоящим оркестром. Естественно, многие вещи меня шокировали, многие вещи тогда еще были непонятны. Ну, и потом, это был город, в котором я вырос, окончил школу, сами понимаете, какие это были чувства. Оркестр мне тогда очень помог. Музыканты хорошо знали меня, потому что я ходил на все репетиции этого коллектива.
— В одном из интервью вы сказали, что нельзя гореть постоянно. Вам это удается? Недавно, например, вы упомянули, что в прошлом сезоне достигли предела возможностей по числу выступлений…
— Речь шла о физическом пределе — слишком много работы. Тут ведь в зачет идет не только время за пультом, но еще бытовые какие-то вещи — перелеты, бессонные ночи, смена часовых поясов. Это чисто физически тяжело. А что касается эмоционального выгорания, когда просто перестаешь чувствовать что-либо и получать удовольствие от того, что делаешь, когда все превращается в рутину — вот этого, конечно, допускать нельзя.
Фото: Татьяна Андреева/sgaf.ru — Но вы этого пока не ощущаете или иногда все же накрывает?
— Понимаете, есть понятие профессионализма. Если ты встал за пульт, ты обязан быть в тонусе. Но если чувствуешь, что в тебе что-то уже не срабатывает, не загорается, если ты не включаешься по-настоящему в процесс, находишься в режиме автопилота — это очень тревожный сигнал. Можно, конечно, заставить себя, усилием воли войти, погрузиться в этот процесс. А что дальше? Начнутся, не дай бог, искусственные стимуляторы, и это уже путь в никуда. Поэтому надо за собой следить и стараться разумно распределять нагрузки.
— На мой неискушенный взгляд, вы большое дело сделали для Екатеринбурга и филармонии, привозите сюда невероятных музыкантов, познакомили местную публику с тем же Джоном Кейджем (американский композитор, философ, поэт, музыковед, художник), с зарубежной фольклористикой, прорубили фактически окно в музыкальную Европу…
— Мы все вместе рубили, рубили, да (улыбается).
Фото: Татьяна Андреева/sgaf.ru — А когда появилась возможность жестко выставить границы своей внутренней свободы? Допустим, говорить: я из принципа никогда не буду дирижировать симфониями Бородина…
— Я не могу сказать, что я на 100% сейчас свободен. Все равно приходится идти на компромиссы. Просто чем меньше ты вынужден это делать, тем лучше. Чем больше ты можешь позволить себе отказываться от каких-то вещей, к которым у тебя душа не лежит и которые тебе мало интересны, тем лучше.
— А при полной свободе было бы счастье? Не опасна была бы полная внутренняя свобода? — подключилась к разговору пресс-секретарь Свердловской филармонии Елена Горобинская.
— Ой, вы знаете, когда начинают рассуждать о том, что цензура полезна… Ограничение свободы — это же и есть цензура. И когда говорят, что для художника это полезно — просто смешно!
— Хотя те же художники говорят, что в советское время за счет необходимости обходить ограничения удавалось выйти на какой-то новый уровень, выработать новый язык…
— Фига в кармане — это не свобода. Я, извините, тоже вырос в Советском Союзе, и, да, надо было преодолевать, надо было информацию как-то получать, искать обходные пути…
— Наверное, в первую очередь — добывать зарубежную музыку, которой из-за железного занавеса здесь просто не было?
— Добывать музыку, да и вообще узнавать о том, что происходит. Тот же Мессиан (Оливье, французский композитор XX века) — я познакомился с его произведениями только, когда мне было лет 14 или 15 (1974–75). В открытом доступе этого не было.
— Мессиан был запрещен?
— Не то, чтобы запрещен. Но вы же понимаете — католический философ… С другой стороны, можно было пойти в магазин, он назывался, кажется, «Книги стран социализма», и в нотном отделе Мессиана купить. Когда я учился играть на кларнете, я исполнял в школе целиком концерт из музыки XX века. Там были и Пендерецкий, и Лютославский — я эти ноты купил как раз в том отделе. Такое вот недоразумение.
— Правая рука не знала, что творила левая, — смеется Елена Горобинская.