Ещё

Режиссер Вячеслав Спесивцев: Быть человеком — тяжело, зато прекрасно 

Режиссер Вячеслав Спесивцев: Быть человеком — тяжело, зато прекрасно
Фото: Вечерняя Москва
Московский молодежный театр отмечает 30-летие. «За всю историю существовало только семь театров, которые сами по себе были мировым достижением. Один из них — театр, созданный », — писал о его создателе знаменитый критик . На самом деле Вячеслав Спесивцев за свою жизнь создал три театра: студию «Гайдар» в Текстильщиках, Молодежный театр на Красной Пресне и Московский молодежный театр, в котором творит по сей день.
— Вячеслав Семенович, вы москвич, чье детство пришлось на войну. Удивляет тот факт, что уже в четырехлетнем возрасте на подоконнике в комнате барака, где жила ваша семья, вы постоянно разыгрывали спектакли.
— Так и было. Действа разыгрывались несложные, это были мои наблюдения за людьми, с которыми приходилось ежедневно общаться: пьющий сосед, его жена, другие знакомые. Стать режиссером собственного театра я безотчетно стремился с детства. Мои воспоминания о послевоенном детстве достаточно смутные, но яркие. Однажды, уже будучи состоявшимся режиссером, в Париже я был приглашен в ресторан. Дорогое заведение, двухэтажные тарелки с морскими дарами. На верхней — лангусты, омары, раки, на нижней — всякие раковины от очень больших до крошечных. Я сказал переводчице: «Нижнюю тарелку есть не буду». Прибежал взволнованный шеф-повар, светило французской кулинарии: «Мсье, это очень вкусно, вы такого никогда не ели!» И я ему ответил: «Ел и гораздо раньше, чем вы родились на свет».
Во время войны и после нее было очень тяжело с едой. И мой сосед по тому самому бараку ловил в царицынском пруду разных моллюсков, там было очень много разных живых ракушек. Мы их потом все вместе жарили в бараке. Запах стоял невыносимый, но они были невероятно вкусные. Вкуснее, чем в Париже. Если люди думают, что жизнь в бараке была адом, то они ошибаются. В бараках жили 50 процентов москвичей в послевоенные годы. Жилье, кстати, было очень теплым, у каждого была своя комната. В бараках жили интересные и очень разные люди. Моим воспитанием, например, занималась немецкая графиня — она жила через комнату от нас и взяла на себя воспитание всех детей в том бараке. Она была политкаторжанка, участвовала в революции.
— И чему вас учила графиня?
— Она воспитывала нас, детей барака, так же, как воспитывали ее. Уже в шесть лет я знал азы французского языка, которым она владела в совершенстве, знал, чем отличается музыка Мусоргского от музыки Чайковского. Графиня обладала чувством юмора. И начала она с того, что заставила всех нас разбить сады. «Начнем с сада», — сказала графиня.
— Прямо как у обожаемого вами Достоевского, которого вы ставили в театре. Федор Михайлович ведь говорил, что «человек должен жить в саду и садом же выправиться».
— Может, благодаря ей я и попал в итоге в театр, а не в тюрьму. И когда лет пятнадцать назад меня , руководитель , пригласил поехать в детскую икшанскую колонию около Дмитрова, чтобы позаниматься с местными детьми, я вспомнил, как в нас вкладывала свои силы графиня, и согласился. Мы поехали в колонию, я посмотрел на детей, позанимался с ними, провел мастер-класс. И так им это понравилось, что меня упросили взять это дело под свое крыло. Из всего этого вырос фестиваль, который мы теперь проводим регулярно, он называется «Амнистия души». В колониях сидят дети с 14 по 18 лет, среди них очень много талантливых, но когда-то оступившихся ребят.
Этими ребятами потом стали очень активно заниматься мои друзья. Там постоянно вели занятия , , , , , . Многих сагитировал лично я. приезжал неоднократно и вкладывал в этих детей силы, душу и время. Наш фестиваль «Амнистия души» — единственный мире. Он дает несовершеннолетним осужденным увидеть свет в конце тоннеля, раскрыть в себе творческие возможности, помогает осмыслить, понять, что не все люди плохи и грешны и что у них есть надежда на другую жизнь.
— Вас наверняка спрашивают, как вы умудряетесь в вашем возрасте (Вячеславу Семеновичу 76 лет. — «ВМ») руководить такой махиной, как театр?
— Мне очень помогают сыновья — Сема и Вася, а им уже по тридцать стукнуло, они, как и я, окончили Щепку. Выходят на сцену мои студийцы, которых около пятисот человек. Вот они всем этим и руководят. Ребята к нам приходят в возрасте от 5 до 18 лет, а потом идут ко мне на актерский курс, если это нужно. Я преподаю и в ГИТИСе, и в других учебных заведениях.
А они, если не идут по этому пути, то просто становятся хорошими людьми. Это все очень важно. Потому что если нам кажется, что поток нефтяной или газовой трубы — это главное, то уверяю вас, не менее главное — поток духовно-эстетического воспитания человека. Потому что если не красота, спасающая мир, то что тогда? Тогда у молодого человека впереди наркотики и подворотня. Этому мы и противопоставляем театр, который зиждется на монологе «быть или не быть». Не быть человеком — очень просто, а быть человеком — тяжело, зато прекрасно.
— Как вы сами сформулировали с годами цель творчества?
— Я согласен с Пастернаком, который говорил так: «Цель творчества — самоотдача, а не шумиха, не успех». Я претворяю в жизнь систему Щепкина. Он брал детей семи-девяти лет и воспитывал их на образной системе, смотрел, кому это нужно дальше, а кому нет. Когда ко мне приходят люди, которые хотят этим заниматься, то я понимаю, что наше общество не только не потеряно, но у него прекрасные перспективы. Вы заметили, сколько вокруг у людей негатива? Чтобы его не было, давайте вместе с детьми работать засучив рукава. Я всех подряд детей беру без экзаменов. Так было у нас, когда я занимался на Чистых прудах во Дворце пионеров.
— Мне об этом Дворце пионеров когда-то  рассказывал…
— А-а, Быков — мой дружок. Он у нас был самым старшим, потом в нашу студию пришли Боря Нечаев, , Наташа Гундарева. Оттуда после окончания десяти классов я пошел поступать в Щепкинское училище. Я был последним в очереди, и засыпающая тетка в приемной комиссии мне устало сказала: «Иди-ка ты в инженеры, не надо тебе в артисты». Тогда я с горя пошел в цирковое училище и поступил на курс к . Стал клоуном. Тетка во мне ничего не увидела, а Юрий Никулин увидел.
А потом случилось чудо: мой дружок, будущий известный радиоведущий Витя Татарский, поступил в Щепку к блистательному Игорю Ильинскому и попросил прийти помочь, поскольку они делали этюд «Цирк», а я учился в цирковом. Я стал репетировать с ними. После показа Игорь Владимирович Ильинский мне сказал: «Спесивцев? Беру тебя к себе на курс без экзаменов». Он был человеком с невероятным чувством юмора. Ильинский мне сказал: «Я тебя беру на курс, если ты мне поклянешься, что, когда я умру, ты придешь ко мне на похороны, наклонишься над гробом и скажешь: Игорь Владимирович, я пришел, как и договорились».
— Вы сдержали обещание?
— А как же! Сдержал. Пришел, наклонился и прямо так и сказал, как договорились. Кстати, у Ильинского я учился, параллельно оканчивая цирковое училище.
— А чему вас научили Юрий Никулин и цирк?
— Работать. Работать много и с удовольствием. Мы иногда выжимали свои цирковые тапочки, а там была кровь. Это была настоящая кузница не просто талантов, а мастерская труда. Это очень важно. Поэтому, если я и предлагаю работу своим студийцам, то это без дураков, они должны впахивать, если хотят заниматься театром.
— Вы в жизни пересекались с титанами, с выдающимися людьми — Никулиным, Ильинским, Любимовым, Гарсия Маркесом. Какой они оставили след в вашей жизни?
— Любимов взял меня в театр, честно предупредив, что берет к себе, чтобы я у него ставил все пантомимы, поскольку они тогда были очень модными. Действительно, во всех его спектаклях — от «Тартюфа» до «Гамлета» с Высоцким — пантомимы были моими. Правда, Любимов пообещал мне, что я буду играть и ставить еще и самостоятельно. Но после восьми лет работы Валерка Золотухин мне шепнул: «Слава, он никогда не даст тебе у него в театре ничего поставить самому. Смывайся». Я пришел к Любимову, поблагодарил за школу, за опыт и закрыл за собой дверь. Позже я уже приходил к нему в качестве гостя и друга. Он был уникальный человек, потому что только такой мог собрать вокруг себя людей вроде Володи Высоцкого и Бори Хмельницкого. Любимов был трудоголиком. И кроме того, человеком практического толка. Он говорил: «Сначала покажи, как ты будешь играть». Начиная с Ильинского и заканчивая Маркесом, все это были практики, ценившие в людях, прежде всего, само желание работать.
— Я слышала, что дружба с Маркесом у вас началась с конфликта?
— Габриэль Гарсия Маркес приехал на Московский кинофестиваль к , с которым мы дружили. Я был знаком с мамой Никиты Сергеевича. У нее на «обедах» собирались очень интересные люди. Так вот, когда приехал Маркес, в Москве устроили пресс-конференцию. Маркес обвинил нас в том, что мы — страна, которая на тот момент не подписала конвенцию авторского права. И высказал претензию, что какой-то режиссер Спесивцев поставил «Сто лет одиночества» без его разрешения. А я его поставил, потому что мне так понравился этот материал, и на спектакль в Молодежный театр на Красной Пресне бегала вся Москва, вплоть до . Потом Маркес посмотрел наш спектакль, и он ему так понравился, что он сказал: «Я отсюда не уеду, пока вы не дадите мне согласие показать его у нас в Южной Америке». Так мы оказались за рубежом. А как нас было не выпустить?! У меня была за спиной подпорка в виде Сергея Михалкова, который прекрасно понимал, кто такой Маркес. Мы поехали, это были невероятные гастроли и невероятный успех!
— О чем ваши спектакли? Каковы ваши послания залу? Я слышала, что на «Чайке по имени Джонатан Ливингстон» у вас постоянный аншлаг много лет.
— На спектакле по  у нас действительно много лет аншлаги. Ну представьте: на сцене 300 человек разного возраста, от пятилетних детей до моего тридцатилетнего сына  — Чайки, которая летает не для того, чтобы есть. Рассказать, для чего он летает — для этого я и создавал не просто спектакль, я для этого создал свой театр. Человек летает не для жратвы. Там один из персонажей говорит: «Мы рождены, чтобы жрать». А моя задача эту жрачку перевести в красоту — и вот тогда в нашей жизни все встанет на свои места, все станет бессмертным.
Эта мысль очень пересекается с «Преступлением и наказанием», тоже спектаклем о красоте. Студент прибил старушку, об этом мы узнаем в самом начале. Но ведь после этого еще следует огромный роман. О чем он? А вот о чем. В финале этого произведения герой говорит, что ему снятся сны — те, которые ведут через уродство в красоту. Он идет к этому финалу, а не к рассказу о том, как пришил старушку. Вот этот путь был для меня главным, в том числе и в строительстве театра. Все, что я поставил, — об этом. О том, как, по большому счету, человек приходит к вере, к осознанию того, что он бессмертен.
— Вы ведь из рода священнослужителей. И, насколько я знаю, в вашем кабинете много церковной литературы, вы даже ставили спектакль «Библия для детей» (цикл из восьми спектаклей. — «ВМ»). Трудно о вере говорить со зрителем?
— Да, это не такая простая вещь, как кажется. Потому что поверить — очень сложно. Этот процесс необыкновенно многогранный, его надо вкусить и пройти — от первого вкушения до разрешения.
Видео дня. Чем отличаются диетические и столовые яйца
Женский форум
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео