«Это самосожжение». Режиссер Максим Диденко — о группе Shortparis, акционизме и любви 

«Это самосожжение». Режиссер Максим Диденко — о группе Shortparis, акционизме и любви
Фото: ТАСС
В прошлом году после одного из интервью в театральном сообществе поднялась паника — режиссер больше не будет ставить в России. Полундра! К счастью, в Россию он вернулся, был на «Золотой маске», привез в этом году спектакль «Девушка и смерть», премьера которого состоялась в Лондоне, а еще придумал проект для фестиваля современного искусства «Форма». «Коллайдер» — такое название носит проект — сложная коллаборация Диденко, одного из ведущих хореографов страны , художника и одного из основателей театра АХЕ , студии мультимедиа-дизайна «Сила света» и группы Shortparis, которая стала одной из главных групп прошлого года, выпустив трек «Страшно».
Как будет выглядеть этот спектакль — трудно представить. В постановке задействовано 100 человек, с ними репетируют топовые представители индустрии, концепция спектакля — запутанная история о самосожжении, перерождении и будущем. Но точно можно предугадать, что это будет одно из самых главных и ярких событий уходящего сезона. Мы встретились за полчаса до начала репетиции прямо напротив павильона «Бойлерная», где пройдут показы спектакля 27 и 28 июля, чтобы обсудить будущее традиционного театра, кто главный на русской музыкальной сцене и взаимоотношения людей и государства.
— Как появилась идея этого спектакля и коллаборации?
, куратор театральной программы фестиваля «Форма», предложил мне сделать что-нибудь в рамках этого форума. Он сказал, что это очень андеграундный фестиваль, что тут мало денег, но возможны любые коллаборации, любые какие-то самые немыслимые, безумные идеи. Я подумал немного, а потом сказал, что соглашусь только в том случае, если буду работать вместе с Shortparis. Ну и Леша мне написал: «Принял». Прошло три недели, и они договорились. Они написали несколько специальных треков, и свои треки, которые были сочинены раньше, несколько изменили под задачи акции данной.
Мне нравится все, что происходит в хип-хоп-культуре, мне нравится Хаски, Скриптонит, Фараон прикольный.
— На сайте фестиваля написано, что это не спектакль, а проект.
— Скорее даже акция. Когда был период становления моего какого-то режиссерского мышления, я промышлял исключительно акциями, которые случались единожды в очень странных пространствах. В этом смысле я сейчас ощущаю такой виток времени, в котором я возвращаюсь в первозданное свое состояние, поскольку мне кажется, что на территории театра я стал ощущать какое-то окостенение в сознании. И в этом смысле эта акция — как бы перерождение, самосожжение, что ли.
Как это будет работать, мы поймем, когда все это соберется. Очень много составляющих во всем этом процессе, как они совпадут, в каких пропорциях и насколько удачно, станет ясно только в момент акции.
— Почему в качестве одежды для участников проекта были выбраны рубашки охранников?
— Мне кажется, охранник — это такая знаковая фигура для нашего времени, особенно для нашей страны. Нас постоянно охраняют от самих себя. Каждый город переполнен охранниками, если вы зайдете в любое публичное место, первый, кого вы встретите, — это охранник. И иногда охранников гораздо больше, чем, собственно говоря, людей.
Мы с Колей (Николаем Комягиным — прим. ТАСС) эту идею придумали в каком-то диалоге. И потом фестиваль называется «Форма». И скажем так, проблема формы и содержания — форма, которая нас держит в каких-то рамках, и содержание, которое эти рамки пытается всякий раз преодолеть.
Собственно, в этом вся сила дионисийской мистерии, как вы знаете.
— Как вы набирали участников для проекта?
— Мы сформировали запрос в виде какого-то количества, скажем так, параметров и пунктов, которые нам необходимы для идеи, и отправили запрос в космос. Запрос облетел космос и вернулся к нам в виде 100 человек.
— Ну это просто люди с улицы? У них тоже подготовка какая-то?
— Безусловно, именно поэтому отправляли запрос. Так что они к нам из космоса все прилетели.
— Есть ли планы будущих коллабораций с другими музыкантами?
— Я всегда работаю с композиторами, и всегда композитор для меня был одной из центральных фигур, создание его произведения на территории театра или на любой другой территории. Мне, конечно, очень интересно привлекать разных музыкантов. Есть какие-то идеи, но я их выдавать не буду, поскольку сначала нужно как-то сговориться, а потом уже что-либо анонсировать.
— В прошлом году был слух, что вы больше не будете ставить в России. Это правда?
— Это, скажем так, не совсем так. Но действительно, у меня было очень депрессивное настроение относительно русского пространства, связанное в первую очередь с процессом над , но и не только. И в каком-то смысле я разочаровался в русском мире как в каком-то позитивном, конструкции взаимоотношений между людьми, между государством и людьми.
В принципе я продолжаю пребывать в подобном ощущении. Но все-таки, поскольку это моя родина, я очень люблю русский язык, я все-таки принадлежу русской культуре и есть множество людей, которых я люблю, я стараюсь находить какие-то территории, на которых, мне кажется, возможно работать в России. Да, у меня был перерыв, год. И скажем так, проектов в России стало гораздо меньше.
— А для вас как для режиссера в чем главное отличие от работы за рубежом и у себя дома?
— Мне просто интересны другие культуры. Я не считаю другие миры более совершенными. Помимо всего прочего, мне интересно исследовать другие культуры, другие какие-то системы, другие общества. Мне интересно исследовать, как устроены другие общества и как обстоят дела на Западе.
— А может быть, это на Восток, наоборот, не на Запад?
— Безусловно. Это направление прорабатывается.
— Некоторые люди ведь до сих пор считают, что иммерсивные спектакли — это просто дорогой аттракцион. Вы как считаете, эти утверждения справедливы?
— У этого жанра богатое прошлое. Любой карнавал является, в общем, таким уличным иммерсивным спектаклем. Я думаю, что совершенно новый жанр — это какая-то трансформация чего-то достаточно архаичного, каких-то вещей, заложенных в принципе в человеческой природе. Так что, в общем, есть помимо прошлого и будущее тоже.
— В этом году на Дягилевском фестивале в Перми был поставлен иммерсивный спектакль-променад «Музыкальный побег». Зрители не были предупреждены о близком контакте с актерами, более того, у всех отбирали паспорта и телефоны. Получился такой конфликт между теми, кто был доволен таким погружением, и теми, кто не очень. Тогда было страшно, что эти люди больше не придут в театр.
— Я думаю, что для русского человека это достаточно травматично. Есть много ситуаций в жизни, когда у вас забирают телефоны и паспорта, — достаточно конкретные ситуации, и боюсь, что это болезненный опыт для каждого человека. К сожалению, в русском менталитете заложен этот опыт взаимоотношений с полицией, со всеми силовыми структурами.
Я бы занервничал, если бы у меня отобрали паспорт и телефон, не предупредив заранее.
— Они еще положили это в большой черный мешок и сожгли. Понятно, что просто фикция и вещи не пострадали, но страшновато.
— Это все — занимательный опыт, но все-таки мне кажется, что людей нужно к этому готовить. Бывают, конечно, всякие радикальные художники. Какое-то время я сам себя относил к достаточно радикальным, занимался акционизмом. Но весь радикализм был направлен на меня самого или на тех людей, которые изначально были готовы подвергнуть себя каким-то радикальным вещам.
Каждый художник выбирает для себя сам меру жести. Мне кажется, что все-таки важно, даже если ты ведешь людей на какой-то пограничный опыт, их к этому готовить. А если вести человека на пограничный опыт, не подготовив его предварительно, то можно его очень сильно искалечить. Мне кажется, это все-таки очень неправильно.
— Ваш спектакль «Клетка с попугаями» с VR-технологиями — это был такой эксперимент и для вас, и для театра в целом. Но в итоге получилось больше кино, чем театр, как вы сами сказали. Есть ли у таких технологий именно в театральном пространстве какое-то будущее?
— Конечно, есть, безусловно, колоссальное. Но я не уверен, что это полноправно можно называть театром. Для того чтобы ответить на этот вопрос, нужно какое-то время экспериментировать, просчитывать, что это. Технологии находятся на самом старте развития, и надо экспериментировать, смотреть, исследовать.
— А что будет с традиционным театром?
— Бог его знает. Думаю, останется. В какой-то форме останется.
— Месяц назад были последние показы «Конармии». Грустите о спектакле?
— В тот момент, когда я выпускаю спектакль, я в каком-то смысле его отпускаю, он начинает жить своей жизнью. Это отдельный организм, который живет вне меня. Я любовался этой жизнью. Она закончилась, как и все заканчивается. Конечно, это грустно, но это в каком-то смысле неизбежно. Все закончится, мы закончимся. Я, конечно, вспоминаю об этом, но горечи я не испытываю. Мне кажется, это была красивая, прекрасная жизнь, и хорошо, что он ушел не каким-то дряхлым, полумертвым. А ушел красивым.
— У вас столько проектов в работе одновременно — как отдыхаете? Как справляетесь с нагрузкой?
— Я на неделю ездил к  на «Желтую мельницу». Там было прекрасно. Мы сделали два, даже три карнавальных перформанса, хотя и перформансами назвать это сложно, поскольку Слава занимается таким жизнетворчеством — там это бесконечно происходит. Но это было абсолютнейшим отдыхом.
— Вы одно время говорили, что хотели бы снимать кино, какой сюжет вы бы экранизировали? Есть у вас проект мечты?
— Это секрет. Несколько находятся в разработке. В данный момент мечты — это проект, который мы делаем прямо сейчас с Shortparis. Вот здесь, в «Бойлерной» на «Хлебозаводе». Это проект мечты, и он происходит.
Беседовала Кадрия Садыкова
Видео дня. Звезды, которых ловили на нудистских пляжах
Женский форум
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео