Ещё

«Лучше СПИД, чем немецкая автономия». Почему исчезла да так и не возродилась Республика немцев Поволжья 

«Лучше СПИД, чем немецкая автономия». Почему исчезла да так и не возродилась Республика немцев Поволжья
Фото: Свободные новости
Указом от 28 августа 1941 года полмиллиона поволжских немцев были отправлены в Среднюю Азию и Сибирь. В отличие от других депортированных народов, немцам так и не позволили вернуться на свою землю в Поволжье, и спустя годы для большинства из них новым домом стала Германия.
Об истории своей семьи, пережившей репрессии, и попытках восстановить немецкую автономию или хотя бы память о ней рассказывает Александр Арндт.
«Об Автономной республике немцев Поволжья впервые я узнал уже во взрослом возрасте. Родители, переживая за нас, детей, старались не рассказывать нам о том, что пережили. Помню, как я дискутировал с отцом, уверял его: не может такого быть! Нам об этом никогда не говорили! Тогда мама принесла библию, открыла на странице, где был вложен пожелтевший газетный клочок — указ о депортации немцев».
Первые
«Мама, Марта Фридриховна Шваб, родилась 6 февраля 1927 года в селе Шваб Добринского кантона Республики немцев Поволжья (сейчас — село Бутковка Камышинского района Волгоградской области). Деревня была основана в 1764 году переселенцами из Швабии, это была одна из пяти первых колоний в Российской империи после призывного манифеста от 1763 года Екатерины Второй — нужно было заселить Поволжье, чтобы укрепить южные границы России, прекратить набеги кайсаков. Дедушка был сельским тружеником, бабушка следила за детьми и хозяйством.
Немецкие колонисты в Саратовской губернии, XIX век. Из собрания областного музея краеведения
28 августа 1941 года вышел тот самый указ: поволжские немцы признаны шпионами, обвинены в пособничестве фашистам и подлежали выселению в Казахстан и Сибирь. Как и сотни тысяч других немцев, деда, бабушку и троих детей посадили в вагоны. Только старшей из детей, тете Эмме, которая была замужем за русским, находившимся на фронте, разрешили остаться — но после того, как он погиб в 1942 году, и ее депортировали с грудным ребенком на руках.
Указ о переселении немцев Поволжья в газете «Большевик»
Ехали больше месяца в нечеловеческих условиях — тесно, холодно, практически без горячей еды. Поздней осенью, когда уже лежал снег, приехали в село Монах-аул Кокчетавской области. Перезимовали в землянке у казахской семьи — люди делились чем могли (за эту заботу родители, выселенные в Казахстан, навсегда остались благодарны казахскому народу). Весной семья мамы переехала в райцентр Кзыл-Ту, там дедушка устроился на работу конюхом, а мама — в семеноводческую лабораторию».
Раскулачивание, депортация, трудармия
«Отец, Эдуард Генрихович Арндт, родился 6 января 1921 года в селе Иссенбург Гмелинского кантона (теперь Волгоградская область). Дедушка в свое время переехал туда из села Альт-Варенбург Зельманского кантона (село Привольное Ровенского района). Семья дедушки была зажиточная — ну, как зажиточная: две лошади, четыре коровы. И восемь детей в семье. Этого хватило, чтобы попасть под раскулачивание: родителей отца арестовали весной 1933 года, той же осенью их не стало.
Колония Аль-Варенбург. Фото — oldsaratov.ru Отцу было тогда 12, он предпоследний в семье. Вместе с сестрой они перезимовали в кошаре с колхозными овцами, за которыми присматривали казахи. Потом, как рассказывал отец, вдвоем со старшим братом они уехали в Тамбовскую область: ходили по поездам и перепродавали молоко. Повзрослев, отец переехал в Питерку, выучился там на тракториста. Оттуда отца и депортировали в колхоз Коминтерн Кзылтуского района Кокчетавской области.
10 января 1942 года вышло постановление о создании трудармий. Призыву подлежали переселенные немцы в возрасте от 17 до 50 лет. Отца отправили на строительство металлургического завода в Челябинске. Там были репрессированные разных национальностей, но большинство — этнические немцы. Жили на нарах, на работу водили строем под охраной. Отец рассказывал, что одна треть трудармейцев умерла от голода, болезней и непосильного труда.
Трудовые армии в годы войны. Фото — imperhans.ru Когда война кончилась, рабочие колонии еще продолжали существовать. В 1948 году 27-летний отец вернулся из трудармии в колхоз Коминтерн Кзылтуского района. Он встретил маму, жившую в Кзыл-Ту, через год они поженились. Правда, свидетельство о браке получили только спустя два года, когда я уже родился. Оказывается, немцам нельзя было покидать места спецпоселения, а родители жили в разных населенных пунктах и поженились неофициально. Позже им разрешили перемещаться, но продолжал действовать указ от 1948 года о том, что немцы должны оставаться в местах депортации «навечно, без права возврата к их прежним местам жительства». За нарушение — 20 лет каторжных работ.
Отец всю жизнь работал в совхозе бригадиром тракторной бригады — получил много знаков отличия (орден Ленина, два ордена Трудового Красного знамени, орден «Знак почета», несколько медалей), пользовался уважением в селе».
«Если бы ты был Ивановым…»
«Мы росли одной большой многонациональной семьей — казахи, немцы, русские, украинцы и белорусы. В школе примерно половина была немцев, 30 процентов — казахи, 20 процентов — все остальные. В Казахстане на бытовом уровне я никогда не чувствовал неприязни к себе на том основании, что я немец.
Семья Арндт в Казахстане. Фото из личного архива
Но не могу сказать, что на государственном уровне отношение ко мне было такое же ровное. С детства я мечтал стать летчиком. После школы я только с четвертого раза поступил в Харьковское летное училище. Позже мне попалось в руки постановление об ограничении принятия немцев в вузы и назначении их на руководящие должности.
Александр Арндт, 1974 год. Фото из личного архива
В начале 80-х, когда служил в Польше, пробовал поступать в Монинскую военно-воздушную академию — не прошел конкурс документов. Начальник отдела кадров дивизии мне откровенно сказал: «Если бы ты был Ивановым, уже давно бы учился».
В 1985 году меня перевели в Саратовскую область на аэродром Багай-Барановка (станция Сенная). Почти год я исполнял обязанности замкомандира авиационно-испытательной эскадрильи, но в должности потом так и не утвердили. Мне на тот момент было 35 — сказали, «возраст вышел». А потом на эту должность приехал человек на два года старше меня, но не с немецкой фамилией».
«Не продадимся за немецкую колбасу»
«Когда наступила «оттепель», у людей появилось ощущение внутренней свободы. Российские немцы возлагали большие надежды на то, что восстановят Республику немцев Поволжья. Этого не хотели власти, объясняя, что если немцы уедут, Сибирь и Казахстан останутся без трудолюбивых сельхозработников. Чиновники в Саратовской и Волгоградской областях не хотели восстановления республики для немцев, опасаясь потерять часть региональной территории. Проходили митинги против немецкой автономии, во главе которых стояло руководство областей. Аналогичные события происходили и в Казахстане. Эта обида, неудовлетворенность решениями власти осталась в памяти российских немцев на генетическом уровне. Немецкий народ не был никогда реабилитирован полностью — с возвращением того автономного формирования, которое было до депортации.
В 90-е годы пробудилось самосознание не только немцев, но и всех народов национальных республик. Это народное самосознание требовало равноправного отношения к себе, восстановления национального языка, культуры, всего того, в чем угнетала за долгие годы их советская власть. Возникали и перегибы: народ, недовольный властью, выплескивал свою злобу на соседей. Русские, украинцы и белорусы уехали к себе. Немцам ехать было некуда — у немцев не было своей республики. В Саратовской области на заборах красовались надписи: «Лучше СПИД, чем немецкая автономия», «Не продадимся за немецкую колбасу». Да и не было духа и сил начинать все с нуля. Еще в 1989 году я привез маму на место ее родного села. Она посмотрела и сказала: «Я сюда не хочу возвращаться — тут все разрушено, в Казахстане мы лучше обустроены. Но если бы это была наша республика, я бы бросила всё, чтобы здесь жить».
И когда Коль и Горбачев договорились о свободном выезде советских немцев из СССР с возможностью быстро получить жилье, соцвыплаты, другого выхода не осталось. Говорят, что немцы уехали в Германию за лучшей жизнью — это неправда: везде, где бы ни жили немцы, они и так жили лучше, чем большинство местного населения. Природное трудолюбие, закалка, умение выживать в тяжелых условиях взрастили в российских немцах приобретенный ген выживаемости.
Первыми в Германию поехали те, кто преследовался за веру и был недоволен советской властью. Они стали приезжать в гости к родственникам и друзьям и рассказывать, как там хорошо. А потом экономическая ситуация в России 90-х уже не оставляла другого выхода».
Германия
«В 1992 году родители продали свой дом за четыре тысячи рублей (мать на них купила две золотые цепочки детям) и уехали в Германию. Попали они в деревню Эссельбах в Баварии. Радушные люди принесли им одежду, помогли обустроиться. Отцу был 71-й год — после раскулачивания, депортации, трудармии, тяжелых послевоенных лет он был счастлив, что хоть напоследок увидел благополучную жизнь.
На 90-летнем юбилее отца в Германии, 1994 год. Фото из личного архива
Он дожил до 94 лет. На его похороны прибыло около двухсот человек, половина из них — односельчане.
С 1992 года я ездил навещать родственников в Германии и удивился, как же много сделано для того, чтобы человеку жилось хорошо! Ты берешь книгу в таксофоне, кладешь монету, пролистываешь книгу с телефонными номерами всех граждан — и звонишь. Всё комфортно, не ощущаешь никакой враждебности, о которой рассказывали нам в Советском Союзе. Кладбище советским солдатам, погибшим в Великой Отечественной войне, ухоженней и чище, чем у нас…
Все мои родственники уехали в Германию. Все они построили там себе дома — не за счет государственных поблажек, а за счет собственного труда, участия в экономической жизни страны.
Мы с женой и детьми тоже собрали документы для переезда, но получили отказ — «за службу тоталитарному режиму». Мне не дали сделать военную карьеру на том основании, что я немец, а потом не дали уехать в Германию за мою службу! Но если бы отмотать всё назад, я бы никогда не отказался от своей профессии. Лучше профессии, чем летчик-истребитель, я считаю, не существует! Эти ощущения в воздухе ни с чем не сравнимы».
Новые попытки
«В январе 1992 года Ельцин был в Саратовской области и сказал, что никакой автономной республики тут не будет. «Пусть немцы едут в Астраханскую область на военный полигон, выковыряют из земли все бомбы и снаряды и там создают свою автономию».
Портить выгодные отношения с Германией не хотелось, и уже в том же месяце вышел указ о реабилизации российских немцев, где говорилось о поэтапном восстановлении Республики немцев Поволжья. Создали специальную российско-германскую комиссию: цель — сократить количество уезжающих в Германию немцев, улучшив качество жизни здесь. Предполагалось построить поселки компактного проживания немцев, организовать рабочие места, создать немецкие культурные центры…
Конгресс немцев Поволжья, 1993 год. Фото — oldsaratov.ru Германия приняла свою программу и выделила деньги. Началось строительство домов. В Волгоградской области планировалось построить три поселка, в Саратовской области — восемь. В Марксовском районе в чистом поле выросло село Степное: кирпичные дома, коммуникации, канализация, очистные сооружения — российская сторона потребовала от немецкой всего того, чего никогда не было в обычных наших селах. Также построили сто домов в поселке Бурный Энгельсского района на базе существовавшего ранее военного совхоза.
А строительство поселков, финансируемых российской стороной, шло плохо. В селе Кривояр Ровенского района с 1995 по 1997 годы построили всего восемь домов. Слышал, что дома строились за счет налогов от германских инвестиций: допустим, Германия выделяла на проекты сто процентов, несколько процентов шло в российскую казну в качестве налогов — вот на них Россия и выполняла свои обязательства…
Мы, представители землячества немцев Поволжья, создали фонд переселенцев — около ста тысяч семей с других регионов России и постсоветского пространства выразили готовность вернуться. Но домов они так и не дождались. А те первые немцы, вернувшиеся Поволжье, столкнулись с безработицей: да, часть из них получили дома, но в отдаленных поселках, где рядом не было никаких предприятий. В итоге новоселы уехали на заработки в крупные города. Это была бездумная политика. Финансирование строительства прекратилось в 2000 году.
Также с 1995 года работала программа по экономическому стимулированию: предоставлялись беспроцентные займы на создание рабочих мест. Но у людей не было большого интереса организовывать что-то в России, потому что перспектив для себя практически не видели. В 2005 году и эта программа завершилась.
После этого Германия стала выделять деньги только на поддержку немецкой культуры, чем занимается и до сих пор. Центры национальной немецкой культуры были учреждены в Энгельсе, Саратове, Марксе, Красноармейске, Ровном, Вольске, Балашове и других населенных пунктах.
Сегодня прямого сотрудничества между Саратовской областью и Германией по проблемам российских немцев нет. Немецкая сторона не проявляет интереса, от российской исходит враждебность».
«Этот ваш памятник закидают яйцами»
«В 2010 году я отдыхал в Крыму и увидел там памятник жертвам депортации крымских татар. Я подумал, что не существует еще ни одного монумента, который увековечил бы память о репрессиях в отношении этнических немцев. Как раз в 2011 году должно было исполниться 70 лет со дня депортации.
Я предложил установить памятник и назвать его «Российским немцам — жертвам репрессий в СССР». Представил свой макет, но скульптору Александру Садовскому он не понравился. Он сам родом из Казахстана, жил среди российских немцев — ему эта тема близка. Через полтора месяца он показал нам макет и всё пояснил. Стена разделяет то, что было здесь, с неизвестностью, в которую уходит человек, не зная, вернется или нет. А молодой человек возвращается сюда босиком, с распростертыми руками — «я чист, я не помню обид, я хочу жить на земле своих предков».
Памятник изготовляли за счет пожертвований. О планах по его установке стало известно антиавтономистам, которые высказали возмущение. Начались дискуссии: «российские немцы были не депортированы, а эвакуированы — им спасли жизнь»… Некоторым балбесам не понравилось слово «репрессии»: «все народы были репрессированы, не только немцы — с чего бы их выделять?». Было пять слушаний, где решали, быть или не быть памятнику (обычно слушания по поводу установки памятников не проводились).
Шло долгое согласование с властями. Тогдашний глава администрации Энгельса Тополь говорил: «Люди будут идти к вечному огню и этот ваш памятник закидают яйцами». А то, что на вечном огне жарят шашлыки — это как?! А глава района Лобанов делал всё, чтобы не допустить установки памятника. На тот момент было противостояние между правительством Ипатова и облдумой Радаева: если правительство дало добро и создало координационный совет, то группа Радаева всячески препятствовала и подогревала возмущение среди жителей.
Памятник «Российским немцам — жертвам репрессий в СССР» в Энгельсе. Фото — памятник64.рф Лобановцы обратились к региональным властям, чтобы те потребовали от нас изменить название памятника. За четыре дня до открытия на стройплощадку приехал председатель комитета общественных связей Авезниязов и потребовал прекратить работы, стереть или отбить плитки с надписью и нанести новые. Тогда мы с Юрием Гааром (тогда он возглавлял национально-культурную автономию немцев Саратовской области) пригласили частное охранное предприятие, запретили — кроме нас с ним — на стройплощадку кого-то еще пускать.
Когда Лобанов узнал об этом, он сказал: я вам этот памятник просто закрою забором с детскими рисунками, а вы против этого ничего не сделаете! За ночь какие-то художники намалевали на щитах непонятно что, и памятник стал невидим с улицы. Эти щиты провисели там до прошлого года, но металлический забор как стоял, так и стоит.
Торжественное открытие памятника состоялось 26 августа 2011 года. Приехало 400 человек. Помню, я стою, разговариваю с сотрудницей Энгельсской администрации — Лобанов и его зам проходят мимо. Последний шипит на сотрудницу: «Я же вам сказал, что мы не будем возлагать цветы! Выбросите их! Выбросите эти цветы!» На трибуне все стояли с цветами, кроме Лобанова.
Это единственный памятник в России, который находится за забором. Это также единственный памятник с платной арендой земли. Нас вынудили — без заключения договора аренды землю не выделяли. В 2016 году на нас направили фискальные органы — долг по аренде перевалил за сто тысяч. А у нашей национально-культурной автономии денег нет. Ну, мы, немцы, не торгаши — у нас нет людей, которые торгуют на рынках, держат магазины, к которым можно пойти и попросить: слушай, ну дай. В 2016 году я выступил на круглом столе в присутствии губернатора и поднял вопрос, почему за память о репрессиях в отношении немцев нужно платить. Нам сказали: погасите все долги, возьмите памятник на баланс своей общественной организации, а потом передайте на баланс администрации района. Долг по аренде мы в итоге погасили, деньги нашли. Но денег на переоформление документов взять неоткуда. К тому же возникли бюрократические сложности, связанные с переоформлением автономии в . Такой вот маразм. И когда говорят о реабилитации российских немцев, мы имеем в виду и это».
Видео дня. Чем отличаются диетические и столовые яйца
Женский форум
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео