Звёзды
Психология
Еда
Любовь
Здоровье
Тесты
Красота
Гороскопы
Мода

Любовь Соболь: Отступить сейчас – значит проиграть навсегда

После голодовки , юрист штаба Навального и незарегистрированный кандидат в , выглядит не очень. Не принято говорить такое о красивой женщине, но истина дороже. Похудела она до неузнаваемости, ходит медленно, только говорит с прежним жаром.

Любовь Соболь: Отступить сейчас – значит проиграть навсегда
Фото: ИД "Собеседник"ИД "Собеседник"

даты биографии

Видео дня

1987 – родилась 13 сентября в подмосковной Лобне

2011 – окончила юрфак с красным дипломом

2012 – избрана в Координационный совет российской оппозиции

2018 – стала генеральным продюсером интернет-канала «Навальный LIVE»

2019 – снята с выборов в Мосгордуму под предлогом забракованных подписей

«Вам не пожелаю»

– Люба, как оно после тридцати дней голодания?

– Да нормально. Меня наблюдает врач, он мне расписал, как правильно выходить. Еще десять дней продолжается фактически голодание – скажем, двести миллилитров сока разбиваются на четыре части и пьются с полуторачасовым интервалом. Желудок должен привыкать.

– То есть миску жареной картошки, допустим, вы съесть сейчас не можете?

– И не смогу еще полтора месяца. Где-то через месяц я должна выйти на тысячу калорий в сутки.

– Люба... А смысл?

– Привлечь общественное внимание.

– Привлеклось?

– Я считаю, да. Голодовка же не главный мой способ борьбы. Мы продолжали судиться с избиркомом, мы выходили на протестные акции. Это уже скорее жест отчаяния, достаточно радикальный. Не такой радикальный, как самосожжение на Красной площади…

– Слава Богу.

– Я собиралась ее держать и дальше, силы есть. Но я не смогла отказать матери – это координатор моего штаба, арестованный после нашей акции 14 июля. Его мать очень тяжело переживает этот арест. Она плакала, ну, и я позавчера сняла голодовку. (Разговор происходит 16 августа. – Д. Б.) Я вообще с родителями задержанных и с адвокатами общаюсь постоянно, и по моим ощущениям – ей тяжелее всех. И я понимаю, что ответственность за все эти безумные уголовные дела – на властях, прежде всего на , но и свою я чувствую, ничего не поделаешь.

– Правильно.

– Правильно, но никому не пожелаю.

– Что будет осенью? Спад протеста или нарастание?

– Нарастание, потому что это последний шанс. Если отступить сейчас, дальше – только асфальт и бетон. Люди готовы выходить на улицу. Даже те, кто вышел в первый раз и кого сразу жестко задержали. Вот в двенадцатом уголовные дела запугали многих, а сейчас – до такой степени устали все, до такой степени ясно, что других способов заявить о своих проблемах вообще не осталось…

У в твиттере был опрос: 38 процентов его читателей считают, что протесты надо продолжать. Это уже после 27 июля, после беспрецедентно жесткого массового разгона, когда военная прокуратура рассылала повестки, а судебные приставы ночами ходили по домам. Мы должны выходить с мирным протестом.

– Но мирный протест можно задушить по-разному. Можно всех винтить, а можно разрешить.

– Не будут они разрешать. Они будут издеваться над заявителями. Вот сейчас они согласовали шествие 24 августа – но в Марьино. Это плевок в лицо москвичам.

– Вы не согласитесь?

– Я не заявитель. Но ясно, что никто из команды Навального с этим не согласится. Естественно, мы сидим в общих чатах, обсуждаем ситуацию, думаем, как из нее выйти, но непохоже, чтобы кто-то хотел маршировать в Марьино. Мы не хотим никаких провокаций, не стремимся ни к каким беспорядкам, но имеем право выходить в центр нашего города. Этого они не разрешат, потому что страшно боятся больших митингов. Митинги разрушают их собственный миф о действительно массовой поддержке. Миф, который в основе режима. Поэтому чем-чем, но разрешениями они душить не будут.

«Допускай» и «выпускай»!

– Вам не кажется, что выборная повестка на этом фоне вообще снялась, что людей занимает теперь другое?

– Не снялась, дополнилась. Лозунга теперь два – «Допускай» и «Выпускай». Вот эти безумие и бесправие, которые происходили в августе – это вещь беспрецедентная, и выходит множество людей, которых сами по себе московские выборы не заинтересовали бы. Протест наложился на федеральную повестку, расширил протестную базу в регионах, но про выборы никто не забыл. Потому что там требования простые, законные и логичные. Сама конкретность цели работает на протест.

– Как вы думаете, они Навального и Яшина выпустят или будут держать?

– А они сами не знают. Это самое опасное, что у них тактики нет. По идее они могут их держать по пять месяцев, добавляя по 30 суток за каждый выход на Трубную. И пока, насколько можно видеть, они так и настроены – обезглавить протест.

– И тогда все ляжет на вас.

– Если не арестуют и меня – я свидетель по двум уголовным делам, не только по препятствованию работы избиркома, но и по массовым беспорядкам. Свидетель превращается в обвиняемого одним росчерком пера. И эту заготовку они могут использовать в любой момент – против меня и против Гудкова, например. Правда, по массовым беспорядкам пока прохожу из незарегистрированных депутатов только я. Это после моего незаконного задержания, когда меня весь день возили по всему Подмосковью.

Плюс я фигурирую в протоколе о призывах к насилию над детьми силовиков. Там я не свидетель, просто упомянута в материалах дела. У них много возможностей отправить меня в либо дать домашний арест, потому что несогласованной можно объявить любую акцию. Хотя по закону все акции проводятся в уведомительном порядке.

– А согласны вы с Радзиховским, что единственное оружие протеста – абсолютно мирный его характер? Можно разбить камень, но разбить море нельзя?

– Это именно так. Символ этого протеста – пустые руки, которые протестующие показывают полиции: ничего нет, ни бутылок, ни камней, никакого оружия вообще. Сугубо мирные шествия. Чем больше в ответ будут яриться, тем верней загубят сами себя. Потому что 27 июля показало главное: эффект подавления – уже обратный. Разгонят двадцать – выйдут двести.

Я хорошо помню, как мы с вами вместе заседали в координационном совете и вы говорили: ядро протеста в тысячу человек – уже очень много. А сейчас есть ядро тысяч в двадцать – и в Москве, и в Петербурге.

– Вот Шульман пишет, что случились как бы преждевременные роды – протест мог начаться в 2021-м, неизбежен был в 2024-м, а прорвало в 2019-м. Нет ли опасности, что все выдохнется?

– Но ведь это они сами спровоцировали его. Они могли допустить хоть часть независимых кандидатов, а предпочли заблокировать всех.

У нас обычно Северный Кавказ служит чуть ли не эталоном авторитаризма, а в парламенте Ингушетии три «яблочника». Три! А в Москве ни одного, зарегистрировали через суд Митрохина, но это отменяется за две минуты.

Зачем они устроили ночные обыски у кандидатов? У , ? Да в двенадцатом году такого беспредела не было. Не было бы никакого уличного протеста, если бы людям дали проголосовать. Вся Москва собирала эти подписи, у всех было желание выразить свою волю нормальным демократическим путем. Ну а теперь – получили, в сущности, что хотели.

И если сейчас опустить руки – я могу вам сказать, что они сделают. Сначала они примут закон, по которому для удобства водителей и пешеходов оставят два места для митингов – Сахарова и Гайд-парк. Потом отберут Сахарова. Потом упразднят Гайд-парк. Мы же знаем, как это все делается, мы уже проиграли битву за суды, общество смирилось уже с тем, что искать справедливости в суде бессмысленно. Все знают, чем закончатся иски к Навальному от Усманова или Золотова. То есть даже разногласий нет. Последнее, что у нас еще не отнято – мирный протест.

«Штрафы – только фандрайзингом»

– Я был на суде над Жуковым, и там творится вообще непонятное – у Оксимирона не берут поручительство, потому что его нет в зале суда. А он тут, трансляцию смотрит, потому что в зал его не пустили. Это что такое и как называется?

– Это означает, что полное забвение всех норм санкционировано на самом верху. Сначала после ночных обысков у меня было ощущение, что действует . Они приходили по списку ко всем кандидатам, подписавшим требование допустить и разрешить митинг.

Теперь я вижу, что они начали игру: арестован Валерий Костенок, волонтер кандидата от , причем он уже признал вину в массовых беспорядках (которых не было). Одновременно допущен Митрохин. Но ведь они уже отменили регистрацию , это очень легко делается. Цукасов оказался порядочным человеком, он ходил на наши акции на Трубной – он же зарегистрированный кандидат и говорил, что это его встречи с избирателями. Ничего, это не помешало дать мне за акцию 14 июля 300 тысяч штрафа. А потом отменили и его регистрацию.

– У вас уже штрафов на миллион, как вы будете платить?

– Сначала буду обжаловать.

– Ну ясно же, что это ни к чему не приведет.

– Тогда буду поднимать фандрайзингом. Объявлю сбор. Больше взять негде.

– Люба, а что в вашей биографии так сложилось, что из вас получился оппозиционер? Чем это, так сказать, предопределено? Может, вас в школе как-то мучили?

– Никто меня в школе не мучил, вообще я человек совершенно обычный. Но я с детства не любила, когда сильные обижают слабых.

Меня очень радует любое торжество справедливости. Вот когда я могла сказать главе избиркома Горбунову все, что о нем думаю, – это был восторг. Уже голодовка была, а у меня было такое праздничное чувство – словно сходила в , честное слово! Ну это же счастье – громко сказать лжецу, что он лжец. Жулик. Они так редко это слышат!

– А кто ваш юрист, который рядом с вами был в этом знаменитом ролике?

, кандидат юридических наук из Екатеринбурга. Вообще у нас команда замечательная. И я не понимаю, почему другие кандидаты не организовали трансляцию этих встреч. У Яшина такая эффектная была сцена в избиркоме, когда пришли его избиратели – вот мы, мы живые! А их не пустили никуда.

Но трансляцию в избиркоме трудно было сделать – они глушили весь интернет, и мне пришлось ловить какой-то еле живой сигнал у окна и по цепочке передавать видео.

Кстати, и у Гудкова были классные юристы, очень эффектно говорили.

– Люба! А как ваша семья на все это смотрит?

– Тяжело все это воспринимается, мы с мужем во время голодовки вели очень непростые разговоры. Но он же понимает все. Мы познакомились в 2011 году, я уже работала у Навального, он ходит на все наши протестные акции. Он понимает, что меня трудно сдвинуть.

«Паста частично разъехалась, частично затаилась»

– Поставьте себя на место Путина, тоже ведь юрист. Что сейчас делать – давить или разрешать?

– Если с точки зрения здравого смысла – разрешать, конечно. Что можно сделать? Пасту назад в тюбик не впихнешь.

– Мы точно так же говорили в двенадцатом, а она впихнулась.

– Да никуда она не впихнулась, просто частично уехали, а частично затаились. Но запрос на перемены никуда не делся. И сейчас все настолько устали, настолько достало всех, что уже это отвращение сильнее страха.

– В какой ключевой момент, по-вашему, протест вернулся?

– Главной ошибкой власти, по-моему, был подъем пенсионного возраста. Вот тогда это дошло до регионов. Были депутаты, которым Путин лично руку жал и обещал, что этого не будет. проиграли везде. В том числе в Барвихе! У людей, что называется, край, они готовы за кого угодно голосовать, кроме ЕР.

– Но если от этого выиграют?

– Это совсем не те коммунисты, которых принято было бояться. Ну, возложат они венок Сталину, но в основном они вполне готовы к дискуссиям. Далеко не те коммунисты, что были в СССР. Конечно, это не те независимые кандидаты, которые готовы отстаивать интересы москвичей – не я, не Яшин, не … Но в гордуме они готовы поднимать вопросы, на которые единороссам очень нелегко ответить. Будут сначала дискуссии в стенах гордумы, потом постепенно перейдут выше… Сейчас действительно кто угодно лучше, чем ЕР. У них в Москве рейтинг ниже 20 – никогда так не было.

«На себя мы махнули рукой»

– А ваша с Собчак дискуссия – она тоже полезна?

– У нас нет с Собчак никакой дискуссии, потому что она не политик. Она сыграла свою роль спойлера на президентских выборах, получила свои дивиденды, сейчас ведет канал на ютубе и политических амбиций не имеет.

Я бы с удовольствием подискутировала с кем-нибудь из единороссов любого уровня, вот тут интересно было бы послушать… Кстати, Собчак высказалась за пенсионную реформу, и с тех пор я не помню ни одного ее собственно политического высказывания.

– Как вы думаете, после Путина станет лучше или хуже?

– После Путина будет очень тяжело. То есть хоть я и не хочу никакого пафоса, но на свою жизнь я уже махнула рукой. У нас с мужем никаких иллюзий – на него уже нападали пригожинцы. Про нас лгут и клевещут постоянно. У Навального брат отсидел в одиночке три года. Мы бьемся не на жизнь, а на смерть, отступать действительно некуда. И я думаю, что после Путина будет все-таки лучше, потому что люди-то готовы к переменам. Люди хотят независимых судов и не могут больше терпеть ситуацию, когда с кем угодно можно сделать что угодно.

– А не может так выйти, что после него нацики придут?

– Нациками больше пугают, их для того и растят. Есть в обществе некоторое количество радикальных националистов, частью фейковых, частью настоящих; есть и радикальные православные, и радикальные мусульмане, и те, кто с дивана грозится перерезать глотку всем протестующим – в порядке защиты лучшего в мире президента. Все это процентов на девяносто пугалки, довольно традиционные: если не власть, которая якобы защищает порядок, – либералов тотчас перережут… Не перережут.

Угрозы нацизма я не вижу, а вот запрос на демократию вижу. В том числе среди силовиков, среди той самой полиции, которая всех сейчас винтит.

– Да быть не может.

– Есть самый большой паблик, куда заходят сотни тысяч человек – и рядовые полицейские страшно недовольны происходящим. Вы думаете, им нравится зверствовать? Таких во все времена единицы. Все они понимают, и надо помнить, что нам всем дальше жить вместе. Люди устали от накачиваемой взаимной ненависти, от военной истерики. Люди жить хотят.

– Вы тоже, наверное.

– И я тоже. Но я понимаю, что сегодня, сейчас – последняя развилка в российской истории. Реально последняя. Ставки выше, чем когда-либо. Осенью определяться придется уже каждому.

Лучше снимать на камеру, чем в ней сидеть

* * *

Материал вышел в издании №31-2019 под заголовком «Любовь Соболь: Отступить сейчас – значит проиграть навсегда».