Ещё
Фразы родителей, превращающие детей в одиночек
Фразы родителей, превращающие детей в одиночек
Дети
Колин Ферт разводится после 22 лет брака
Колин Ферт разводится после 22 лет брака
Звёзды
5 секретов укладки от француженок
5 секретов укладки от француженок
Красота
Какие русские блюда считают деликатесом за рубежом
Какие русские блюда считают деликатесом за рубежом
Еда

Интервью с дилетантом 

Интервью с дилетантом
Фото: Свободная пресса
Такой подзаголовок предложил мой собеседник. Между тем в Ярославле, где он живёт уже больше полувека, его имя у всех на слуху. И как честного дотошного журналиста, и как талантливого автора рассказов и стихов, и как заместителя председателя Ярославской областной организации Всероссийского общества инвалидов по связям со СМИ. А так отозвался о своём друге создатель и главный режиссёр театра-студии «Балаган» : «Саша — замечательный, глубокий и мужественный человек».
В 1967 году врачи поставили безжалостный диагноз, который мог навсегда сломить волю, погасить свет в душе: компрессионный перелом шейного отдела позвоночника с повреждением спинного мозга; итог — первая группа инвалидности пожизненно. Инвалид… Но сам он являет собой совершенно обратное.
— Александр, рискну предположить, что среди ваших любимых поэтов — Ахматова, , Бродский?
— Николай Заболоцкий, как и  и другие фронтовые поэты, — да. На место же Анны Андреевны поставил бы её первого мужа , а на место Иосифа Александровича — Редьярда Киплинга. Империалист, что поделаешь.
По правде говоря, «любимых поэтов» у меня нет. Есть любимые стихотворения разных поэтов. В моей собственной антологии их немало. В основном, конечно, русских. Есть и английских, с полдюжины французских и одно португальца — Луижа Важа ди Камойнша, именуемого у нас Луишем де Камоэнсом.
Бывает, какие-то стихи захватывают, волнуют до самого нутра, а потом вдруг замечаешь: ничего особенного… Тривиально, но любовь — штука непознаваемая. И приходит непонятно почему, и уходит так же.
— Как вы «открывали» своих поэтов?
— Чуть ли не спонтанно. Скажем, лет в тринадцать, в середине 1960-х, наткнулся на «Капитанов» Гумилёва. Этой фамилии я даже не слыхивал, да и само стихотворение поначалу не очень, однако две строчки из него запали сразу и на всю жизнь:.. Так, что сыпется золото с кружев,
С розоватых брабантских манжет.
Вроде они и так себе, но вот поди ж ты… Тогда обычному советскому подростку достать книги Гумилёва было невозможно, что, естественно, лишь ещё больше притягивало к нему. Из Москвы мне прислали сборник его стихов, отпечатанный в каком-то НИИ на допотопном агрегате тусклыми и расплывшимися красными буквами…
Немногим раньше, в знаменитую «оттепель», новое рождение обретали то ли полузапретные, то ли полузабытые «романтики революции», как я их называю: , , Иосиф Уткин — у меня тогда любимым было его стихотворение «Мальчишку шлёпнули в Иркутске…» (Официальное название — «Комсомольская песня» (1934) — ред.). Потом начал просачиваться Серебряный век. В конце 1980-х — эмигранты, из которых буквально ошеломляющее впечатление произвёл , совершенно гениальный, на мой взгляд, поэт, практически до сих пор мало кому у нас ведомый. Умер в двадцать восемь лет. Но лучше, вернее, выразительнее, чем он, о Гражданской войне не написал никто. Хотя к белогвардейщине как факту нашей истории отношение у меня и сегодня, мягко говоря, сложное.
— А именно?
— Во-первых, белогвардейцы так и не смогли выдвинуть ни одной объединяющей идеи, в которую могли бы поверить и за которой могли бы пойти широкие массы. Во-вторых, они и сами так и не смогли объединиться, в чём видится их родство с нашими нынешними «демократическими силами», — личные амбиции отдельных вождей ставятся выше интересов страны. И сама Гражданская война ведь не была войной красных и белых в классическом понимании, то есть войной монархистов и революционеров. Это была война красных и розовых: те же вожди Белого движения в феврале 1917-го бегали с красными бантиками, наплевав на присягу государю-императору. Да и в ходе войны никто о восстановлении монархии даже не заикался, разве что полусумасшедший барон Р. Ф. фон Унгерн-Штернберг. В итоге такую страну про… профукали. Чего уж потом кулаками в парижских кабаках махать…
Так вот, примерно так же — и почти одновременно — поразили стихи Иона Дегена. Их всех-то едва дюжина наберётся, но какие! В этом смысле я человек восторженный — люблю восхищаться чужими стихами, хотя к их автору отношение может быть весьма неоднозначное, как, например, к  или Александру Гинзбургу-Галичу. Сколько бы ни оплёвывали за лакейство и прочие «грехи» вчерашние и нынешние холуи и прочие «разгребатели», коих развелось немерено, лучшей любовной лирикой для меня остаётся его сборник «С тобой и без тебя» (1942). Другому поэту-фронтовику, Сергею Наровчатову, приписывают очень точную, опять же, на мой взгляд, фразу: «Война не породила гениального поэта, но породила гениальную поэзию о ней». До сих пор военная поэзия времён Великой Отечественной — для меня лучшее, что было в русской литературе прошлого века. Из поэтов того поколения на первом месте в моей личной антологии — Семён Гудзенко с двумя его совершенно гениальными стихотворениями — «Перед атакой» и «Нас не нужно жалеть…» (Официальное название — «Моё поколение» (1945) — ред.). Там же — , Михаил Кульчицкий, .
— Перейдём к вашим стихам. Чисто лирических у вас немало: «Сон о карусели», «Весенний ноктюрн», «А я тебя просто выдумал…», «Дай Бог, чтоб в минуту прощальную…», «Звёздная ночь Рождества», «Подражание старинному романсу». Вот отрывок из «Колыбельной для мальчишки»:
Пусть приснится гул забытых океанов,
паруса большого корабля
и не знавшая ещё меридианов
неоткрытая и тайная земля
И летят разбуженные птицы
курсом на родные острова.
Шелестят сожжённые страницы,
и звучат забытые слова.
— «Колыбельная…» — пример того, как «Шёл в комнату, попал в другую». Или — «из какого сора» иногда рождаются стихи. У родственницы родилась дочка. По случаю столь знаменательного события собрался сотворить что-то общепринятое: с розочками, фестончиками. Но неожиданно как бы сам собой откуда-то «вылез» принц, корветы, паруса, закаты, шум океана — та же махровая романтика, смесь гумилёвщины с киплинговщиной. Отчасти по строю стиха, больше же по настроению. Вскоре принц и прочие слюни, надеюсь, пропали, и осталось то, что осталось.
Подобные казусы приключаются не так уж редко: начинаешь одно, а «на выходе» — совсем другое, более того, противоположное. Даже Александр Сергеевич Пушкин чуть ли не вполне всерьёз «жаловался»: «…какую штуку удрала со мной моя ! Она — замуж вышла. Этого я никак не ожидал от неё». Просто у каждого литературного образа существует своя логика поведения, которая бывает сильнее авторских намерений. Татьяна Ларина могла выйти замуж, «обманув» ожидания Пушкина, а для читателя её замужество выглядит вполне естественным — это позволяет завершить роман совершенно гениальной сценой, которая, в свою очередь, внешне напоминает скорее ситуацию из банальнейшего анекдота в стиле «и тут входит муж…».
— И стихи, и прозу вы пишете, чтобы самому понять, что происходит с вами и что происходит вокруг?
— Как говорил Портос: «Дерусь… просто потому, что я дерусь!» У меня с писательством примерно так же: пишу, потому что пишу. Когда пишется. Писать мне всего интереснее в смысле профессиональном, чисто техническом, ремесленном. Выстраивать сюжет, характеристики персонажей, придумывать отличительные особенности, запоминающиеся детали — это самое увлекательное. Ничего не внушая и не проповедуя, не выводя мораль, стараюсь рассказать некую историю так, чтобы было интересно.
Тут странный парадокс. С одной стороны, мне нравится писать именно то, что подразумевается под художественной литературой. С другой — я не привык писать бесцельно, для себя или неопределённого круга лиц. Мне нужен «заказчик».
— Иными словами, гонорар?
— Нет, дело вовсе не в деньгах. Первые два моих рассказа «Алёнка» и «Училка» появились благодаря новому областному ярославскому журналу, который попросил меня что-нибудь написать. Вскоре один союз писателей сделал всё, чтобы журнал прекратил существование — в его редколлегии главенствовали представители другого писательского союза. В итоге область лишилась толстого литературного журнала. Обычная, к сожалению, история. С тех пор никто больше с меня ничего «не требовал», поэтому я и не писал.
Что же до понимания… В чисто житейском отношении литература никогда на меня особо не влияла. Известный эмигрант-меньшевик Николай Валентинов в книге «Мои встречи с Лениным» (1953) вспоминал, как тот отзывался о романе «Что делать?» Чернышевского: «Он меня всего глубоко перепахал». У меня ничего подобного в отношении ни к одной книге не было, да, наверно, и быть не могло. Как и не было любимых литературных героев — тех, «сделать бы жизнь с кого», по Маяковскому, мне бы хотелось.
— Кто ваш первый читатель?
— Близких и знакомых своими творениями — используем пушкинскую строку — «не душу в углу». Может, потому что никогда не считал себя ни профессиональным журналистом, ни тем более профессиональным писателем. Всегда рассматривал писание статей, стихов, прозы не более как увлечение, даже развлечение, отвлечение от тягомотины повседневного существования.
— Вас волнует ответная реакция?
— Я готов выслушать любое мнение о своих творениях, но никогда не вступаю в дискуссии по поводу их достоинств или недостатков, потому что мне не слишком интересно, как их воспринимают другие.
— Вот как?
— В любом литературном произведении каждый видит то, что хочет и может увидеть. Если уж  великого Вильяма Шекспира считал бездарностью, а  не менее великого ни во что не ставил как композитора, то почему бы и какому-нибудь Василию Пупкину любого, в том числе и меня, тем более не оплевать? Не то чтобы я добру и злу внимаю равнодушно… Скорее, понимаю, что, во-первых, я не Вильям Шекспир и, во-вторых, и Лев Толстой может ошибаться.
— Есть ли у вас в творчестве граница «допустимости», через которую не разрешаете себе переходить?
— Конечно, есть, куда денешься. В целом границы дозволенного определяются мерой отпущенного тебе таланта. Чем масштабнее талант, тем больше у него возможностей, казалось бы, незыблемые до того границы дозволенного раздвинуть. Прежде всего в художественном, разумеется, отношении. Для любого автора, на мой взгляд, может быть только один запрет — писать о том, чего не знаешь. Суть здесь не в технических деталях, но в психологии персонажа.
Что же до столь бурно обсуждаемого сегодня вопроса об употреблении пресловутой нецензурщины… Опять же всё зависит от меры таланта. Если логика художественного произведения требует, то почему бы и нет? Но важно учитывать: мат — это своего рода пряности русского языка. Можно, а иногда даже и нужно, здесь посолить, там поперчить, а где-то имбиря или корицы добавить, но всегда остаётся опасность переборщить и с солью, и с перцем, и с прочим. Как в нынешних супермаркетах тухлятину обрабатывают всякими химикатами и специями, чтобы впарить покупателю, так и в литературе, театре, кино, чтобы читатель или зритель не понял, что перед ним тухлятина, её всячески нашпиговывают обсценной лексикой, которая должна создать иллюзию чего-то ужасно смелого, авангардного и рассчитанного на такого же ужасно продвинутого потребителя.
Обсценной лексикой автор всегда как бы провоцирует читателя: а вот покажи, насколько ты прогрессивный и современный. Я в такие игры не играю ещё и потому, что и в жизни-то матерюсь в случаях сугубо исключительных. Хотя могу послать далеко и красочно. Учился этому у тех, кто матом и других в атаку поднимал, и сам свой страх именно матом перешибал. Кстати, практически все они в обычной жизни к мату относились весьма щепетильно и попусту крепкими словесами не разбрасывались.
— Такое впечатление, что героев всех своих рассказов вы встречали в реальной жизни. И госслужащего Павла Амвросиевича Короедова, никогда не выходившего за рамки правил ни дома, ни на работе. Но на двадцать пятом году «законного и вполне благополучного брака» он испытывает «незнакомое ему до сей поры чувство бессилия и даже беспомощности перед жизненным процессом» — «до глубины души ранил не столько сам факт измены как таковой, но именно отсутствие какой-либо мотивации в поступке женщины, которую он, казалось, знал всесторонне и в самых незначительных подробностях» («Измена»). И 34-летнюю учительницу английского языка Светлану Николаевну, которая вынуждена уйти из школы по болезни, и её бывшего ученика Павлика Шершунова — ныне он «новый русский», отчаянно пытающийся её спасти («Училка»)…
— Если в художественном произведении — фильме, картине, романе, рассказе или стихотворении — всё, как «в реальной жизни», это, по-моему, странно. Ведь тогда нет главного — художественного образа. Любой хоть кинематографический, хоть литературный герой по определ