Ещё

«Решил оторвать ей руки». Жизнь психолога с шизотипическим расстройством 

МОСКВА, 22 окт — РИА Новости, . Однажды IT-специалист с Дальнего Востока понял: ему невероятно трудно встать с кровати. Почти полгода он выходил из дома, только чтобы купить продукты в ближайшем магазине. Через некоторое время Виталий заметил: он разучился читать. Но испугался не надвигающегося сумасшествия, а того, что больше никогда не сможет работать. После чего было несколько госпитализаций в психбольницу — там Лобанов познакомился с клиническим психологом Кристиной, которая недавно стала его женой. Виталий сменил профессию и сейчас занимается частной медицинской практикой. О своей необычной судьбе он подробно рассказал РИА Новости.
Детство
Теперь я понимаю, что странности были с детства: нравилось часами сидеть и ковырять стенку. Я довольно рано научился писать и оставлял родителям записки с просьбой наказать меня — хотел, чтобы побили. Был неуравновешенным, нападал на других детей, причем из-за пустяков, которые не могли служить объективным поводом для драки. В четыре года, когда ко мне подошел мальчик и спросил, как дела, я сильно ударил его по лицу камнем. Родители реагировали на агрессию агрессией. Только один раз отвели к специалисту — после случая с младшей сестрой. Мне тогда было 13, мы играли, а потом я решил оторвать ей руки — к счастью, не получилось.
В 14 лет случилась моя самая серьезная суицидальная попытка, еще две я предпринимал до этого: они были по-детски наивные, родители ничего не узнали. А затем внешняя агрессия сменилась на внутреннюю — я стал стучаться головой о стену.
У меня нет ни одного воспоминания о том, чтобы отец с матерью применяли ко мне насилие в большей мере, чем было принято в тот период в отношении детей. Несколько раз было очень страшно: отец кидал меня из одной стороны в другую. Но это никогда не приводило к травмам — по крайней мере, я такого не помню. Периодически он брал ремень, впрочем, так было у всех.
А вот вербальное насилие было. Отец агрессивно обвинял меня в гомосексуальности, хотя я никогда не идентифицировал себя как гея, не испытывал влечения к мужчинам. Однако ему была близка блатная романтика и криминальная культура, он не видел разницы между недостатком мужественности и гомосексуальностью. Для него все это сплелось в один клубок. Не каждый ребенок может выполнить упражнения на турнике, и в целом это нормально. Я был физически слабым, а родитель считал это проявлением нетрадиционной сексуальной ориентации.
Болезнь
После школы я окончил Дальневосточный государственный технический университет, еще на четвертом курсе трудоустроился. В 2015-м мне было 30, я работал в зарубежной IT-компании, но она ушла с российского рынка, и меня уволили. Оставшись без работы, я сильно дезадаптировался: редко выходил из дома, а если и выбирался, то не дальше магазина. И даже по квартире старался не перемещаться — было слишком тяжело. Хотя еще за полгода до этого вел весьма активный образ жизни.
Я разучился читать — это было страшно. Но, тем не менее, не возникало ощущения сумасшествия — боялся только, что никогда не найду работу, ведь знания устаревают, а новые получить проблематично. У меня к тому моменту уже развилось субъективное ощущение отупения, к чему добавилась еще и неспособность прочесть надпись. Как при этом работать?
Однажды мне позвонил отец. У меня были перед ним финансовые обязательства: я взял кредит на автомобиль, который купили для него, но оформили на меня. Я подумал, он хочет узнать, как у меня с работой и когда я начну выплачивать долг. Он по голосу понял, что со мной что-то не так и приехал со знакомым врачом-неврологом.
Тот выписал препараты с седативным эффектом: примерно месяц я почти круглосуточно спал. Способность читать и писать постепенно вернулась. А невролог отправил меня к психиатру.
Кристина
Амбулаторное лечение не помогало, и я добровольно госпитализировался в психиатрическую больницу. Там познакомился с Кристиной — клиническим психологом. Поначалу у меня не возникло никаких романтических чувств, только глубокое уважение: нашелся хоть один человек, реально разбирающийся в том, что делает. Раньше, когда я пытался говорить с врачами о Юнге, Фрейде и прочих отцах-основателях, слышал лишь невнятное мычание. Сейчас я понимаю, что ни Фрейд, ни Юнг не вписываются в современные каноны доказательной медицины, однако ни один из врачей не сказал мне об этом.
Мы с Кристиной пересекались на территории больницы, общались. Была договоренность, что у нас не будет романа: зачем портить доверительные отношения такой тривиальностью? Однажды я предложил ей сходить в поход на сопку, в 200 километрах от Владивостока. Уговорил моего психиатра меня отпустить — иначе я бы просто сбежал из больницы. В то время у меня была схема лечения, которая сегодня, с учетом моих знаний, кажется мне совершенно недопустимой. В пути, когда мы спускались с сопки, меня накрыло побочными эффектами. Были странные ощущения: казалось, что тело меняло форму, я пытался встать на ноги, а они уплывали, меня трясло и тошнило.
Теперь я понимаю: это состояние подходит под клиническую картину серотонинового синдрома. В общем, у меня большие вопросы к моему бывшему психиатру.
Кристина сумела сориентироваться и привести меня в чувство, чтобы мы дошли до электрички. Я стал уважать ее еще больше. А романтические отношения начались позже. После моей выписки мы продолжили общаться — как-то закрутилось. Момента, когда что-то «щелкнуло», не было, все происходило плавно.
Лечение
Когда в феврале 2016-го я выписался из больницы, у меня оставалась небольшая сумма денег и были четкие планы на суицид, как только средства закончатся. Я не хотел возвращаться в родительскую квартиру. Мы с Кристиной решили, что я попытаюсь госпитализироваться второй раз. Больница нужна была как крыша над головой — место, где безопасно. До этого я три недели занимался самолечением, выбор был очень простой: либо я любыми методами возвращаю работоспособность, либо суицид. Мне в тот момент было не до мыслей о том, насколько это скользкая дорожка. Я читал много литературы и нашел антидепрессант, который мне помогал. Перед госпитализацией рассказал врачу, что принимаю определенные таблетки, хотел бы дальше их использовать и готов покупать за свой счет. Он выслушал, покивал, и на следующий день я получил усиленную дозу антипсихотиков (препараты из совсем другой группы) — видимо, чтобы не выделывался. До сих пор думаю: если бы я закончил курс того антидепрессанта, этим можно было бы ограничить лечение.
После больницы Кристина сняла для нас квартиру в Уссурийске, там я продолжил свои (точнее, наши — она очень активно участвовала) эксперименты с препаратами. Сейчас у меня есть эффективная схема терапии.
Я никого не призываю к самолечению, это достаточно опасно, может стоить не только здоровья, но и жизни. Лучшая стратегия при психическом заболевании — обратиться к квалифицированному врачу-психиатру или психотерапевту. Мне повезло, но все могло закончиться гораздо печальнее, подобные случаи известны в пациентском сообществе.
Раскол
После второй выписки из больницы я некоторое время думал, что у меня диссоциативное расстройство идентичности — то, что в народе называют множественной личностью.
Теперь же понимаю, что это была диссоциация (не то же самое, что расстройство идентичности). Психика, защищаясь от чего-то травматического, грубо говоря, распадается на части. В той или иной степени это знакомо всем. Диссоциация здорового человека выглядит так: я знаю, что я Вася, но сейчас ощущаю события жизни так, будто это происходит с кем-то другим. А при диссоциативном расстройстве Вася думает, что он Ирина, и совершенно не помнит, кем был когда-то.
Я, конечно, диссоциативен больше, чем обычные люди. Однажды я «раскололся»: чувствовал, что во мне живут несколько личностей одновременно. Не могу описать в терминах, понятных здоровым, как это — ощущать себя толпой людей. Любой человек знает, что такое внутренний диалог, — а у меня их было одновременно четыре.
Работа
После всего того, что со мной произошло, я понял, что не готов больше работать в IT. Хотел стать психиатром, однако оказалось, что «зайти» в эту профессию очень сложно. И тогда я решил учиться на психолога. В августе 2016-го формально у меня еще не было образования, но уже появился первый клиент. Он знал, что у меня нет диплома, и пришел за интерпретацией психологических тестов, каких-то рисунков — для него это было развлечением. Мой нынешний уровень знаний говорит, что это не валидно и ненадежно: сами методики содержат фундаментальные ошибки. А тогда я об этом не догадывался и честно пытался интерпретировать эти тесты.
Позже я прошел профессиональную переподготовку в Новосибирском институте клинической психологии, получил сертификат об участии в Master Psychopharmacology Program, которым искренне горжусь.
На сегодняшний день работа психолога — мой основной источник дохода. У жены Кристины тоже частная практика, только я занимаюсь консультациями, а она специализируется на диагностике.
Я не воспринимаю диагноз ни как недостаток, ни как преимущество, просто один из фактов моей анкеты: рост — 183, вес — 90, диагноз — шизотипическое расстройство. Мой опыт помогает лучше понимать переживания клиентов. Когда читаю специализированную литературу и вижу описание неких состояний, для меня это не просто слова из книги. Например, я знаю, что такое бред преследования, изнутри.
На первых порах моими клиентами были в основном глубоко дезадаптированные люди. Парадоксальным образом по мере того, как я развивался, повышалась социальная адаптация, стали приходить пациенты с проблемами, более понятными обычному человеку. Если изначально один из запросов был «Я умею останавливать время», то сейчас это проблемы на работе и в семье. Конечно, я не могу лечить психиатрические болезни, но кто сказал, что таким людям не нужна психологическая помощь?
Видео дня. Почему Клявер не показывает дочь от Евы Польны
Женский форум
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео